Последний вервольф - Глен Дункан

Сколько живут оборотни? Мадлин меня недавно спрашивала. Если верить ВОКСу, около четырех столетий. Понятия не имею, как. Каждый погружается во что горазд — санскрит, Кант, высшая математика, тайцзи, но все это относится лишь к проблеме Времени. Проблема Бытия остается туманной как никогда прежде. (У вампиров временами начинается помешательство на кататонии — что, в общем, неудивительно.) Я последовательно перепробовал гедонизм, аскетизм, спонтанность, рефлексию, — все, от убогого сократизма до состояния счастливой свиньи. Мой механизм износился. У меня нет сил. Я все еще могу испытывать эмоции, но они оставляют лишь опустошенность — которая, в свой черед, опустошает. Я просто… Просто не хочу больше жить.

Беспокойство Харли переросло в отчаяние, а после — в меланхолию, однако я оставался в совершенно спокойном, даже мечтательном настроении. Отчасти дело было в отупении, которому я сознательно поддался, отчасти — в дзеноподобном принятии всего, отчасти — в банальной неспособности сосредоточиться.

Ты не можешь оставить все вот так, сказал он. Нельзя, черт возьми, плыть по течению. Сначала я отделывался фразами вроде «А почему нет?» и «Еще как можно». Но он так разнервничался, что пришлось достать трость, я испугался за его сердце и сменил курс. Дай мне все переварить, сказал я. Дай обдумать. Дай в конце концов отлежаться, как я и собирался — пока мы тут разговариваем, деньги капают впустую. Это была правда (Мадлин ждала меня в престижном отеле на другом конце города, и я уже уплатил за ночь 360 фунтов), но Харли она не слишком впечатлила: три месяца назад операция на предстательной железе оставила от его либидо одни воспоминания и лишила лондонских мальчиков по вызову чрезвычайно щедрого покровителя. К счастью, мне удалось бежать. Пьяный вдребезги, он обнял меня, заставил напялить теплую шапку и взял обещание, что я позвоню через день, когда, повторял он снова и снова, перестану строить из себя Гамлета и выброшу из головы эту сопливую патетическую дурь.

Я вышел под снегопад. Автомобили стояли в мучительном оцепенении, подземка Эрл-Корта была закрыта. Несколько секунд я просто привыкал к морозной едкости воздуха. Я не знал Берлинца, но разве он не был мне родней? Он почти попался в Шварцвальде два года назад, бежал в Штаты и пропал с радаров в районе Аляски. Если бы он оставался в лесах, то, возможно, сейчас был бы жив. (Мысль о лесе вызвала в воображении призрачный волчий силуэт и заставила холодные пальцы пробежаться по шкуре, которой здесь не было и быть не могло; горы, будто отлитые из черного стекла, глыбы льда и вой, от которого начинает горячо шуметь кровь в ушах, вой в небо, наполненное ароматом снега…). Но дом всегда зовет. Он тянет к себе, чтобы напомнить: ты принадлежишь этой земле. Они настигли Вольфганга в двадцати милях от Берлина. Эллис отрезал ему голову. Смерть существа, которое ты любил, наполняет жестокой красотой все вокруг: облака, перекрестки, лица, рекламу по ТВ. Горе переносимо, когда его с тобой разделяют. Если ты последний в роду, разделить горе не с кем. Ты абсолютно одинок даже среди толпы новых, невесть откуда взявшихся друзей.

Поймав на кончик языка пару льдистых хлопьев, я впервые ощутил, какую тяжесть мир обрушил мне на плечи, все обилие его мелочей и безжалостное, бессмысленное упорство. И снова усилием воли заставил себя не думать. Видимо, это будет моей пыткой: пытаясь выбросить из головы мысли о произошедшем, я вернее к ним возвращался.

Я раскурил «Кэмел» и кое-как сосредоточился. План: добраться до «Глочестер-роуд» пешком. Потом по кольцу до Фаррингдона. И десять минут взбивать сугробы до «Зеттера», где меня ждет Мадлин — да благословит Господь ее продажное обаяние. Я избавил уши от шерстяной шапки и зашагал прочь.

Харли был прав: Грейнеру нужно чудовище, а не человек. У меня есть время. До следующего полнолуния двадцать семь дней, а благодаря стараниям Харли в ВОКСе думают, будто я все еще в Париже. Эта мысль утешала, несмотря на все возрастающую уверенность — это паранойя, ты сам себя накручиваешь! — что меня преследует.

После поворота на Кромвелл-роуд последние сомнения развеялись. Меня преследовали.

Это паранойя, повторял я, но мантра утратила свою силу. Теплое покалывание в затылке сменилось холодом при одной мысли о слежке. Уличные здания и снег, превративший их в причудливые молекулярные структуры, только что не вопили: Тебя выследили. Вот и началось.

В буднях нет адреналина. Сейчас он пронизывал не только мое человеческое тело, но и волчьи атавизмы — остатки звериной сущности, которые не спешили уходить после превращения. Эфемерные звериные токи сплетались с реальными человеческими и наполняли почти вулканической энергией мозг, плечи, запястья и колени. Под ложечкой сосало, будто я ухнул на землю с самой вершины лондонского колеса обозрения. Абсурд ситуации был в том, что теперь, по колено в снегу, я даже не мог ускорить шаг.

Прощаясь, Харли попытался всучить мне автоматический «Смит энд Вессон», но я поднял его на смех. Хватит изображать мою бабушку. Я представил, будто он смотрит на меня сейчас через систему видеонаблюдения и говорит: «Да, Харли — заботливая бабушка. Надеюсь, теперь-то ты доволен, Марлоу, идиот проклятый».

Я выбросил сигарету и засунул руки в карманы пальто. Нужно предупредить Харли. Если у меня на хвосте Охота, они знают, где я только что был. Дом в Эрл-Корте не был оформлен на его имя (в документах он значился как магазин, специализирующийся на раритетных книгах, — и на первый взгляд в этом сложно было усомниться) и до сего момента казался идеальным убежищем. Если ВОКС докопался до истины, то Харли, последние пятьдесят лет бывший моим двойным агентом, доверенным лицом, родственником и другом, уже мертв.

Если, то… Если, то… Если на время забыть про ежемесячные превращения, способность к бесконечной игре с логическими категориями — главное сомнительное достоинство оборотней, от которого мне самому тошно. Вот почему люди выдыхаются к восьмидесяти: причина в банальной усталости. Со стороны это выглядит как сбой в работе организма, рак или инфаркт, но на самом деле это неспособность и дальше штурмовать мирские крепости причин и следствий. Если мы пригласим Шейлу, Рону придется отказать. Если на завтрак копченая селедка, на обед будет сырный пирог. Чтобы отследить все «если» и «то», которые находятся в твоем распоряжении, требуется как раз около восьмидесяти лет. Слабоумие — всего лишь разумное признание факта, что ты больше не можешь.

Мое лицо пылало. Снегопад — что-то вроде небесной студии звукозаписи, в нем даже самые мелкие шумы становятся отчетливыми: вот кто-то открыл банку пива; рыгнул; с щелчком закрылась дамская сумочка. Три пьяных парня через дорогу самозабвенно били друг другу морды. Таксист, завернувшись в шерстяное одеяло, приплясывал возле открытой дверцы автомобиля и жаловался кому-то по мобильному. У дверей «Фламинго» двое вышибал с хот-догами и в папахах распоряжались дрожащей цепочкой тех, кто жаждал скорее нырнуть в тепло клуба. Это тебе не молодое мясо с кровью… После Проклятия такие мысли случаются очень не вовремя — как юношеская эрекция на публике. Я перешел дорогу, пристроился в хвост очереди, с буддийской отстраненностью оценил прелести трех не совсем одетых леди, которые стояли передо мной, и набрал Харли по защищенной линии. Он ответил после третьего гудка.