Сумерки - Дмитрий Глуховский

— Кто же сдаёт секретные бумаги переводить в обычные бюро? — я улыбнулся, рассчитывая немного разрядить атмосферу, но он вовсе не был настроен на веселье; а, может, улыбка на моём измождённом лице выглядела так зловеще, что производила обратный эффект.

— Я то же самое сказал. Тогда они стали допытываться, как давно у нас работал наш испанист, что за человек он был, общались ли мы с ним не по работе, насколько быстро он обычно возвращал готовые переводы, не было ли к нему нареканий у заказчиков, и так далее.

— С ним всё-таки что-то случилось, с вашим испанистом? — наконец догадался я.

— Пропал без вести. За день до того, как вы пришли за второй частью перевода.

— И что милиция говорит?

— Но я это только вам, конфиденциально, хорошо? И то, потому что вы к этому отношение имеете. Вообще-то оперуполномоченный меня тут заставил расписку дать… — рассеянно сказал клерк. — Ну да ладно, вы же не станете… В общем, жил этот переводчик один, поэтому в тот же день его не хватились. Через некоторое время родные стали дозваниваться — к телефону никто не подходит. Пришли домой — дверь не заперта, имущество нетронуто, а человека нет. Милиция сразу не стала заявление о пропаже принимать, они обычно с такими делами неделю ждут, вдруг сам объявится. Не объявился.

— Ну а причём здесь вы и я?

— Основная версия — работа. Личной жизни у него никакой не было, врагов тоже, должен он никому не был, ограбить его не ограбили, деньги и вещи все на месте… Почти все.

— Что значит «почти»?

— Когда я этому оперу сказал про его последний перевод… Нет его там, вот что. Только человек исчез и папка эта проклятая. И никаких следов. Вот они от меня и добивались — кто заказывал, как выглядел, почему столько платил, что было в папке.

— И что?

Он долго не отвечал, с сомнением оглядывая меня, а потом, понизив голос, сказал:

— Я про вас им ничего говорить не стал, учтите. С вами же всё в порядке… А мне неприятности не нужны. Они тут и так собираются наблюдение устанавливать, среди клиентов уже слухи поползли из-за всей этой чертовщины. Так что вы больше сюда не ходите, пока не уляжется. Может, они его найдут…

Рассказанная им история меня не испугала. Мало ли, что с человеком могло случиться? Вышел из дома за сигаретами, попал под автобус. Лежит себе где-нибудь тихонечко с биркой на большом пальце ноги. При чём тут моя книга?

— А у вас не осталось никакой информации об этом клиенте? Бланк заказа или, может, визитка с адресом? — мне уже было всё равно, посчитает ли клерк подозрительным мой чрезмерный интерес к работе, или нет.

— Оставалось, но милиция всё изъяла, — нахмурившись, отозвался тот, — вы же не собираетесь…

— Но вы хотя бы можете сказать, как он выглядел, этот заказчик? — я уже и сам не знал, зачем мне это было нужно.

— Пожилой такой, в очёчках, интеллигент… Ничего особенного, — клерк вытер вспотевший лоб тыльной стороной ладони. — Господи, да зачем вам это? Не караулить же вы его будете? Он сюда, может, не придёт больше никогда. Вчера сразу после вас заходил, папку забрал, а новой не оставил.

— А передать ничего не просил? Помните, в прошлый раз он говорил — хорошо, мол, что рукопись у меня оказалась. Может, ещё что-нибудь в таком же духе? — я искал любую зацепку, не желая расставаться с надеждой добраться до продолжения дневника.

Он некоторое время колебался и несколько раз даже приоткрывал рот, словно собираясь что-то сказать, но в конце концов только отрицательно помотал головой.

— Мне, наверное, в милицию надо обратиться, сообщить им про мой заказ, — аккуратно запустив пробный шар, я постарался придать лицу встревоженное выражение. — Раз тут такое дело… Зря вы им сами сразу всё не сказали, теперь и к вам вопросы возникнут.

Я притворно вздохнул, украдкой выглядывая в его перекосившихся чертах признаки скорой капитуляции. Разумеется, о том, чтобы самостоятельно отправляться к следователю, не было и речи, но несговорчивость клерка подталкивала меня к шантажу.

— Конечно, понимаю вас, — мягко добавил я, — репутация фирмы поставлена на кон, работу можете потерять…

— Да дьявол с ней, с работой, — не выдержал он. — Мне ведь этот старик запретил о вас говорить! Заказчик ваш. Прямо перед уходом, словно знал, что на следующий день милиция заявится.

— И что же вы, старичка послушали, а уголовный розыск не послушали? — удивился я.

— Вам этого не понять, — его глаза уткнулись в стол, а руки снова зарылись в ворох бумаг. — Он так это сказал, что ослушаться нельзя было… Страшно так сказал…

Больше мне не удалось выдавить из него ни слова. На все мои вопросы и понукания клерк только мелко тряс головой и что-то невнятно шептал, кажется, заново переигрывая свои разговоры с заказчиком и со следователем. Я бесплодно пытался представить себе, чем предположительно тихий, интеллигентного вида старичок сумел так напугать этого самоуверенного типа.

Отчаявшись добиться от него объяснений, я зло хлопнул дверью и вышел наружу.

Возвращаться домой не хотелось. Хотя я оставался на ногах уже почти сутки и давно следовало лечь спать, стоило представить себе возвращение в квартиру, гулкую пустоту которой я и сегодня не мог заполнить работой, как мне делалось до того тоскливо, что я предпочёл шататься по улице, пока меня держали ноги.

Никакой определённой цели или маршрута у меня не было; я больше смотрел себе под ноги, чем по сторонам, отчего несколько раз налетал на возмущённых прохожих, и старался забраться как можно дальше в самые глухие переулки, какие ещё только остаются в центре Москвы. Я брёл и брёл, не обращая внимания на пронизывающий ветер, на начинающийся дождь; тем временем смеркалось — и снаружи, и в моей душе. Дома стали всё больше походить один на другой, сливались в сплошную стену, улица обращалась заколдованным ущельем, и серая полоска неба над головой всё больше тёмнела. Почему-то люди, жившие в этих домах, не спешили зажигать свет, их окна оставались слепыми и чёрными; это было противоестественно, и мне становилось всё более неуютно.

Мне почудилось, что стены этого ущелья, как в древнем мифе, начали сходиться, и могут схлопнуться в любой момент, растерев меня в порошок. Подчиняясь безумной мысли, что мне необходимо успеть проскочить между ними, я шагал всё быстрее, потом перешёл на бег. Пальто расстегнулось, косой и жёсткий ноябрьский ливень ударил меня прямо в грудь, а ледяной ветер облепил рубашкой мокрое тело. Но я не стал застёгиваться, я боялся остановиться и бежал, пока не увидел вдалеке несколько горящих окон. Дождь заливал мне глаза, и преломлённые водными линзами сияющие точки играли, переливались, превращались в звёзды, указывавшие мне путь.

Когда я наконец добрался до здания со светящимися окнами, то понял, что стою перед той самой детской библиотекой, в которой размещалось теперь моё переводческое бюро. Дорога домой отсюда мне была знакома. Простояв на пороге конторы минут десять, я наконец пришёл в себя, запахнул пальто, и, ссутулившись, побрёл к себе.