Зимняя Чаща - Ши Эрншоу

Старый, обращенный к озеру дом был пристанищем почти для всех Уокеров, живших когда-то на свете, за исключением, пожалуй, только самых первых, о которых мне мало что известно. Говорят, что они появились из леса, с вплетенными в волосы веточками можжевельника и стеблями наперстянки, а глаза у них были зоркими и бдительными, как у ночных птиц.

Легенды говорят, что мы возникли словно из сна.

Первые поселенцы клялись, будто видели, как Уокеры вышивали на ткани своих платьев защитные заклинания – обереги. Это были лунные пейзажи, пятиконечные звезды, белые кролики…

Еще говорили, что однажды Джозефина Уокер вышила на ткани своего темно-синего платья сердце, разрубленное пополам кинжалом, из которого по подолу почти до самых ступней Джозефины стекали капли крови. И что вы думаете? Спустя всего два дня парень, которого любила Джозефина – но который любил другую, – упал со своего крыльца и напоролся на пристегнутый к поясу охотничий нож, и тот, пробив ему грудь, попал в самое сердце.

В тот же миг ожили вышитые на платье Джозефины кровавые капли и начали стекать прямо на пол старого дома. Заклинание сработало.

После того случая местные окончательно убедились, что мы были ведьмами.

Насколько правдива эта история, вышивала ли на самом деле Джозефина Уокер разрубленное сердце на своем платье или нет, значения уже не имело. С тех пор женщин из семьи Уокеров будут считать колдуньями, которым ни в коем случае нельзя верить.

И в этом городке к нам никогда не станут относиться иначе. Никогда.

Знать историю своей семьи может оказаться делом нелегким, как и самой принадлежать ей – быть настолько прочно привязанной к конкретному месту, что начинаешь понимать каждый шорох деревьев, узнавать каждый кустик папоротника, слышать, как потрескивает зимой установившийся на озере лед. Чувствовать, что что-то не так, даже если не можешь увидеть этого своими глазами.

– Здесь так чертовски холодно, – говорит Сюзи, когда я вхожу в дом.

Она сидит на краешке дивана, поджав ноги к груди и накрывшись одеялом.

– Огонь погас прошлой ночью, – отвечаю я, сбрасывая с себя куртку и сапоги и присаживаясь на корточки перед печкой.

– Где ты была? – спрашивает Сюзи.

Я не отвечаю и не смотрю на нее. Правду ей говорить не хочется, но и на то, чтобы придумать какую-то ложь, у меня времени нет.

– Оливера искала.

– Того парня, которого ты нашла в лесу? – она удивленно приподнимает брови. Сюзи усмехается.

– Когда я проснулась, его уже не было, и я просто… не могла понять, что случилось. Подумала, что что-то не так.

– Ты волновалась за него? – ухмылка Сюзи становится еще шире.

– Нет, – качаю я головой. – Просто подумала, как это странно, что он ушел из дома еще до рассвета.

Сюзи перестает дрожать и наклоняется вперед. Даже согрелась сразу от любопытства.

Я чиркаю спичкой о стенку печки, и спичка загорается – сейчас ярче нее нет ничего в доме. Жду, пока огонь охватит мелкие веточки, разложенные на дне печи. Потом пламя перекидывается на более крупные поленья, и я закрываю дверцу: пусть печь нагревается изнутри.

– Он оставался здесь прошлой ночью? – снова спрашивает Сюзи.

Я поднимаюсь и прохожу на кухню, чувствую себя на взводе – мне совершенно не хочется говорить с Сюзи об Оливере и вообще обо всем этом.

– Ему больше некуда было пойти, – говорю я, а про себя думаю: «Или это была просто игра. Глупая шутка, и я на нее попалась».

Вызов от других парней, которые никогда не заглядывали в мой дом. А может, они подбили его украсть одну из моих лесных находок, пока я сплю? Быстро оглядываю гостиную. Нет, вроде бы ничего не пропало, все на месте.

Но есть еще одна вещь, которой я никак не могу понять.

Он приходил на могилу Уиллы Уокер – зачем?

«И парень умер», – продолжает барабанить у меня в голове, не давая ни на минуту забыть об этом.

А ухмылка по лицу Сюзи расплылась уже так широко, что у нее даже уши слегка приподнялись.

– А почему он не захотел остаться в лагере? – спрашивает она.

– Не знаю, – отвечаю я.

Я ничего не знаю.

– Возможно, ему просто хотелось остаться здесь с тобой, – высказывает предположение Сюзи, показывая ряд ровных белых зубов.

– Сомневаюсь, – качаю я головой и достаю из кухонного шкафа коробку овсянки.

– Погоди, – выпрямляет спину Сюзи. – А ему известно, что случилось с тем парнем?

Я прикасаюсь пальцами к краю кухонного стола, чувствую под их кончиками выемку на холодной керамической плитке. Она появилась здесь, когда однажды я уронила сюда банку с медом и краешек плитки откололся.

Осколки стекла и брызги меда разлетелись тогда по всей комнате. Мама, разумеется, рассердилась ужасно, но бабушка только негромко спела песенку о том, что дом, в котором разлили мед, будет пахнуть сладко-сладко. Подозреваю, что эту песенку она сочинила тут же, чтобы подбодрить меня.

– Сказал, что ничего не знает об этом, – отвечаю я, вспоминая удивленное лицо Оливера, когда я сказала ему об этом. Но может быть, я ошиблась? Может быть, меня обмануло выражение его холодных зеленых глаз? Может быть, я просто сглупила, принимая за правду все, что он мне говорит?

– Впрочем, это мог быть просто несчастный случай, – добавляет Сюзи, откидываясь назад, на спинку дивана. Неожиданно она вновь заскучала, я вижу по ее лицу.