Женщина-сфинкс - Лана Синявская

Снежко выразительно фыркнул:

– Уникальная бумага! Явно привозная. В Лондоне, где печатался сборник, такую не делали. – Он еще бросил оценивающий взгляд на раскрытую книгу. – Возможно, испанская, но точно утверждать не берусь. Очень похоже, что бумага сделана на заказ, маленькой партией.

– А это почему? – поинтересовалась Яся.

– Главным образом из-за водяных знаков. Вот, посмотрите на свет. – Он осторожно поднял книгу напротив окна и показал поочередно несколько страниц. – Их тут несколько вариантов. Некоторые я встречал и раньше, но два-три определенно вижу впервые. Например, вот этот.

Анна инстинктивно посмотрела на проступивший сквозь бумажные волокна силуэт восходящего солнца.

– Хорошо, что не профиль Ленина, – пробормотала она. – А что, водяные знаки – большая редкость?

– Да нет, тогда это было принято, и даже модно. Кроме того, в шестнадцатом веке книги приравнивались к предметам роскоши и были редкостью. То, что печаталось, делалось на совесть. Книги стоили так дорого, что их хранили, берегли и даже передавали по наследству, упоминая в завещании.

– Это что, шутка? – вскинула брови Анна.

– Нет, он не шутит. – Яся покачала головой и добавила с оттенком разочарования в голосе: – Жаль, что тут не за что зацепиться.

– Вы меня не так поняли! – рассердился Снежко. – Водяные знаки в самом деле не редкость, а скорее правило, но это смотря какие! Звезда, солнце, сетка – мотивы совершенно обычные. Но голубя я никогда не видел. И уж совсем необычно выглядит единорог. Он попросту уникален.

– В любом случае это всего лишь картинки, – перебила Анна сердито. – Нурия в этом не разбиралась, и изучение бумаги не поможет нам понять, куда она пропала и почему. Может, займемся, наконец, содержанием книги? Кстати, мне все меньше нравится слово «жертва» в ее заглавии.

– Спокойно, малышка, это всего лишь метафора, – подмигнул ей Саша. Он позаимствовал третий стул, плюхнулся на него, пододвинул сборник поближе и открыл его на нужной странице. – Вот она, ваша поэма «Феникс и Голубка». – Он ткнул пальцем в заглавие, набранное витиеватым жирным шрифтом. – Страницы 170–172. Прошу любить и жаловать. Прочтете сами или перевести?

– Обойдемся, – отрезала девушка, уткнувшись в книгу. – Черт знает что! – воскликнула она через несколько минут.

– Ты чего ругаешься? – зашикала на нее Яся.

– Ты была права. При дословном переводе смысл поэмы совершенно меняется. Вот, – она достала из сумочки слегка помятый листок, вырванный из тетради, исписанный мелким почерком, – если хотите, сравните сами. Я на всякий случай переписала текст в переводе Левика.

Яся и Саша склонились над книгой. Некоторое время царило молчание, потом Яся сказала:

– Наверное, нужно записать и второй вариант. Так будет легче сравнивать.

Анна кивнула и быстро разорвала тетрадный лист пополам. Исписанную часть отложила, а чистую положила перед собой. Снежко подал ей ручку. Противники заключили временный пакт о ненападении.

Первые три четверостишия девушка записала по памяти, они намертво врезались в ее мозг. Остальное они перевели совместными усилиями. Поставив последнюю строчку, Анна вполголоса зачитала полученное:

Пусть священником в белом стихаре,

Играющим реквием,

Будет Лебедь, предчувствующий свою смерть,

Чтобы реквием сохранил свою торжественность.

И ты, живущий три срока ворон,

Своим дыханием окрашивающий

В черное свой выводок,

Ты тоже пойдешь вместе с нашими плакальщиками.

Возглашаем антифон:

– А что означает слово «антифон»? – поинтересовалась Яся.

– Это когда церковный хор начинает петь по очереди: то одна половина, то другая, – снисходительно пояснил Снежко. Читай дальше.

Любовь и постоянство умерли,

Феникс и Голубь исчезли отсюда

В обоюдном пламени.

Такова была их любовь, что двое

Стали одной сущностью

Между двумя отдельными существами —

никакого разделения.

Любовь убила число.

На этот раз вопрос задала сама Анна:

– Что значит «никакого разделения»? Сиамские близнецы, что ли? Это уже просто извращение какое-то! – возмутилась она.

– Не извращение, а метафора. Это Шекспир, детка! А вы лапоть, барышня, – съязвил Саша.

– Сам ты валенок! – отбрила Аня сердито. – А метафора эта – дурацкая.

Тем не менее она продолжила чтение перевода:

Собственные сердца у каждого, но не раздельные,

Расстояние, но не пространство

Между Голубем и его Королевой.

Лишь с ними такое чудо было возможно.

– Стоп, стоп, стоп! – замахал руками Саша. – Тут какая-то ошибка! Ты уверена, что правильно перевела?

– Ты вроде бы тоже в этом участвовал, – парировала Анна. – А в чем дело?

– В том, что у Левика Голубка – женского рода. Мужчина – Феникс, а у тебя все наоборот.

– Ничего не наоборот! – Анна сверилась с нужной строкой в книге. – Сам смотри. У твоего великого Шекспира Голубь является кавалером, а Феникс – его дамой. Цитирую дословно: «Twixt the turtle and his queen». Слово «queen» тебе переведет даже пятиклассник сельской школы. Оно обозначает «королева». А это, сам понимаешь, женщина.

– Действительно, – почесал в затылке Саша. – Как же раньше никто не заметил?

Анна выразительно хмыкнула, но воздержалась от комментариев. Успех вдохновил ее, и она продолжала читать уже бодрее:

Любовь между ними так сияла,

Что Голубь видел свое право

Сгореть на глазах у Феникс.

Один для другого был как собственное «я».

Обладатели здравого смысла испуганы,

Что сущность обернулась не тем, чем казалась.

– Обыватели всегда приходят в ужас по любому поводу, – не удержался от комментария Саша, – но воспитанный Левик почему-то об этом скромно умолчал.

Аня закончила строфу, игнорируя его замечание:

Одной Природы двойное имя

Обозначает здесь не одного и не двоих.

Пораженный Разум

Видит раздельное, слившееся воедино.

Все не то, чем кажется,

Простое обернулось гиперсложным.

И тогда он вскричал: как же двое

Могли достичь такого единения,

Ведь различие всегда остается заметным?

Но непостижимое для Разума

Может понять и объяснить Любовь.

Наконец он исполнил Плач

О Фениксе и Голубе,

Властителях Духа и Звездах Любви

Вместе с Хором на их Трагической Сцене.