Благословенная тьма - Дмитрий Черкасов

Дрын почесал в затылке. Слова Пантелеймона не удивили его.

– Я что… Какой с меня толк? Я ведь и не знаю ничего – одни домыслы.

– Тогда проводи к тому, кто знает.

– У нас таких нету…

– Ну, а раз нету, будем довольствоваться домыслами. Выкладывай. Раз уж у нас пошел разговор начистоту, то я тебе сразу скажу: мне очень любопытен этот Ликтор. Я слышал о нем.

– А что ты слышал? – Теперь уже Дрын навострил уши. Ликтор был почти соседом, а потому все, что с ним было связано, касалось и Дрына. Он очень не хотел повторить судьбу Макарыча.

– Это, извини, не твоего ума дело. Многие знания – многие печали. Читал Екклезиаста, небось?

– Читал. Если ему верить, то и твои старания – напрасный труд.

Протодьякон строго покачал головой и поднял палец:

– То писалось до пришествия Господа нашего Иисуса Христа. С Его приходом все изменилось.

– Что изменилось? – возразил Дрын. – Все, чему суждено быть, уже свершилось. И сотворение мира свершилось, и гибель его. Все как на ладони пред Господом нашим, что было и что будет. Ничто не ново…

– Брось умничать. Тебе на пользу ли так рассуждать? Ложись да помирай, коли ничто не ново. Для Господа – да, но не для тебя.

Рыбак отмахнулся:

– Ладно, хорош воду в ступе толочь! Жаль мне тебя, пропадешь, и помочь я тебе ничем не умею…

– Это не тебе судить, умеешь или нет. Спасибо за сочувствие, отрадно слышать. Расскажи, что знаешь, – вот и вся помощь. Это уж я решу, помог ты или нет. Я ведь не прошу о невозможном. Лошадь мог бы забрать силком – и то не стану.

Дрын неохотно ответил:

– Что рассказывать? Мое дело – сторона. Этот Ликтор осел в Зуевке уже давно. Не скажу, как давно, потому что пришел он туда не через меня и не через Ступу. Добирался какими-то своими путями. Откуда шел – неизвестно, зачем – тоже непонятно. Говорят, что песня у него была все та же, как у тебя: ученый, мол, пришел изучать лучи всякие, какие-то поля, проплешины бесовские от летающих тарелок. Самое странное в этом деле – что, по-твоему? – Он поднял глаза на протодьякона.

Челобитных пожал плечами:

– Откуда я знаю? Сказывай, не тяни.

– Странное то, что он уцелел. Все, кто являлся после него, как в воду канули, а этот ничего, живой и здоровый. Гуляла молва, что он не своим ходом явился, а сошел прямо с неба. Что похитили его давным-давно, а после вернули. Высадили близ Зуевки, да только уже не человеком, а кем-то другим. И он с тех пор выполняет какую-то работу; никто этой работы не знает. Но все смекают, что хорошего от нее ждать не приходится. Ходили к нему тамошние, просили уехать, не будить лихо. Чем кончилось – не знаю. То есть знаю, что для него – ничем, остался, где был. А вот для просителей…

– Тоже пропали, что ли?

– Вроде бы нет… Почем нам знать? Может быть, они тоже стали другими. Может быть, он что-то над ними проделал, чего и не видно, а оно есть внутри. Тикает, как бомба. Как срок наступит, так и рванет.

Пантелеймон невольно оглянулся в поисках телевизора. Похоже было, что Дрын насмотрелся дурной фантастики. Или начитался, что, впрочем, вряд ли. Ничего похожего на телевизор в горнице не было. Не видно было и книг.

Дрын между тем увлекся и заговорил охотнее.

– Вот, стало быть, занял он избенку пустую и прижился. Наговаривать не стану – никто из тамошних не заметил его в лиходействе. Но с виду он сущий зверь – хочешь не хочешь, а случись что, так он первый на очереди, на кого думать. Потому что – чужой, дело ясное. Старается своим прикинуться, да людей не обманешь. Какой он свой?! Хотя авторитет завоевал, спору нет. Хворых лечит, помогает…

– В Зуевку не ходишь, а знаешь много, – заметил Пантелеймон.

– Сорок у нас много, – усмехнулся Дрын. – И у каждой по новости на хвосте. Сам я его видел разика три-четыре, и всякий разик, – он снова хмыкнул, словно издеваясь над кем-то, – он приходил к Макарычу. Что промеж ними за дела были – сам черт не разберет. Макарыч всегда был душа-человек, но вскорости его словно подменили. Ходил не то что угрюмый или озабоченный, а сделался как бы не от мира сего. Плетется себе, бывало, и нога за ногу цепляется, по сторонам не глядит, все в одну точку тупо таращится, и точка эта очень далеко, никому кроме него не видна. Однажды вообще пропал на несколько дней. Знаешь, как со стариками бывает? Ума лишатся и уходят бродяжничать, траву собирать да коренья. Обычно незадолго до того, как преставиться. Только Макарыч совсем ведь не старый еще был, рано ему скитаться. Когда вернулся – лица на нем не было, зеленый весь, да исхудал так, будто месяц не емши. Мы поначалу думали, что запил крепко, но нет, он не из таковских. От одного стакана валился с ног.

– Редкий случай, – заметил протодьякон, критически изучая банку, которая – к немалому его удивлению – почти опустела.

– Точно, редкий. В наших краях мелюзга – и та киряет. Где еще осталась, мелюзга-то. Если, конечно, не ширяется, хотя одно другому не мешает. А Макарыч в этом рассуждении кремень был, а не человек. Норму свою знал крепко, пару рюмок опрокинет – и все, как отрезало. И вот, стало быть, был он тверезый, как и всегда. Но слова из него было не вытянуть. А тут и Ликтор подоспел. Откуда свалился – черт его знает; не было его, и вдруг он стоит и взглядом просто-таки давит всех! Макарыч сразу сгорбился, съежился и потрусил к избе, был бы хвост у него – поджал бы или завилял, как перед хозяином. И Ликтор, значит, за ним, не спеша, – шасть в избу. Заперлись там вдвоем. Утром я собрался рыбачить; вышел, когда еще толком не рассвело. У Макарыча свет горел – с вечера, похоже. Ладно, моя хата с краю. Только я шагнул за калитку – гляжу, выходит этот фрукт, бороду оглаживает, и глаза горят. Не знаю, зачем, но отвернулся я, само собой получилось. Как будто я не при делах, стою и снасти рассматриваю. Тот вроде и внимания на меня не обратил, прошел мимо, и дальше уж не знаю, что с ним стало. Шел в Зуевку, а дошел ли – про то мне неизвестно. Но боюсь, приметил он меня. И дрожу с тех пор – ну как заявится да уберет?! Как свидетелей убирают… Рука у него не дрогнет, по роже видно.

Дрын умолк. Протодьякон не сумел скрыть разочарования:

– И это все?! Велика тайна, ничего не скажешь. Стоило кочевряжиться да отмалчиваться!

– Вся, да не вся… Макарыч-то к вечеру и преставился!

– И ты думаешь, что без Ликтора вашего не обошлось?

– Не только я, а все в округе так думают. Живи он у нас, никто не пошел бы к нему лечиться. Помирал бы, а не пошел.

– Ну, допустим. Почему тогда говоришь, что к вечеру? Он должен был уже с ночи лежать.

Рыбак сострадательно покачал головой:

– Не разумеешь! Днем-то его видали!

– Кто видал? Где, когда?

– Да многие видали, и я сам видел. Во дворе своем он был.

– И чем занимался?