Звездочет поневоле - Оксана Бердочкина

– Я ждала вас Шуга, – проникая серьезным взглядом зеленых глаз, Генриетта удобно вытянула ноги, отдыхая в высоте лилового кресла. – В этом нет ничего секретного, в этом нет ничего опасного. Я представляла вас совершенно другим. Вы имеете осторожность нигде не появляться, это ваша профессиональная черта?

– Моя скупость, – тонко подметил Сахарный.

– Вы почти не удивились прочитанному, а все оттого, что испытали более существенное удивление. Признайте, что слышали нечто ранее, да хоть бы те самые знакомые вам две строчки, – во вздохе пролепетала Госпожа Фрюштук.

– Без сомнения… Я написал их, сегодня утром, стоя под дверью одного невезучего автора.

– Без сомнения, – повторилась Лиловая Госпожа. – Стоит задуматься о мыслях, что были пущены вам в голову. Однако с вашим неоценимым талантом извлекать верное решение сложно поспорить, но я не стану скрывать своего участия в данном сложившемся обстоятельстве и это далеко не «коллективная магия»… – и Госпожа вытянула свои тонкие руки, жестикулируя ими в пространстве ночного видения.

– Я знала «У». Он был человеком, умеющим находить то, что не по силам было найти другим, а именно многим. Такие люди, увы, незаменимы.

Неожиданно для себя Шуга понял, что близок к цели, он почти привык к этому ближайшему ощущению, ему трижды хотелось стать проклятой бездарностью, лишь бы она подчеркнула многое в неизвестности «У». «Отчего ты так четко началась, матушка? Или же действительно хозяйничаешь во мне?», – терпеливо подумал Сахарный.

– Нет, мой друг, в силу моей глубочайшей полноценности зависть мне несвойственна. Впрочем, и к металлу меня вряд ли можно приставить, но ваши рассуждения не имеют сносных границ, да и бывает, зарастают бранными сорняками. Вас не удивляет ирония того, что сегодняшняя ночь является началом дня святого Валентина?

– С чертой забавы промелькнуло… Уж простите, сразу вспомнились все ваши семеро мужей, – почти кашляя, Шуга запнулся.

– В таком случае упомянутая забава найдет свое решение в дальнейшем. И здесь вы не станете обвинять меня во лжи, я переживу свою старость, ничего не скрывая от своей полюбившейся мне половины, в то время когда мои сыновья превратятся в легенду.

– Исходя из количества ваших мужей, полагаю, что легенда будет большой.

– Кто знает, возможно, кто-то уйдет на войну… – и Госпожа Фрюштук превратилась в томную и еще более загадочную, оставаясь в тиши комнатного полумрака наедине с гостем. Темные полоски неподвижной тени медленно сползли на ее профиль, когда она слегка приблизилась в сторону завороженного Шуги и красиво разжав свой чувствительный рот услужливо произнесла: «Сам Февраль Сатанинский отыщет вас. Помните, Шуга, вы – свидетель».

– А вы? – с чувством быстро проходящего волнения отчего-то поинтересовался Сахарный.

– А мне не суждено быть беспечной. – Генриетта повернула на себе кольцо, словно ведала своему собеседнику о своем женском удачном выборе, и в комнате зажглась пастельная свеча, неся поволоку своего утреннего запаха.

– Я весьма благодарна судьбе, за то, что встретила такого удивительного человека, он многому меня научил. Человек под буквой «У» был некогда – «Удивительным», и здесь нет всего того, о чем вы так усиленно переживаете, мышата уже нарядились в японские пижамы, надев свои черные серьезные маски обезьян.

– О чем вы говорите?

– О пророчестве, Шуга. Два мира, разделяющих пространство вселенной, будут биться за вашу сильную душу. Подобная игра сродни шахматному бою. Божественный свет и адская тьма сойдутся в крепком поединке, и вы услышите голос своего настоятеля, извечно грозящего тьме своими небесными ключами. Он придет к вам в вашем следующем сновидении, дабы остановить вас. Я не сказала бы вам ни слова более, но это самое важное для вас на сегодня.

– Кому вы служите?

– Я никому не служу, я всего лишь связная… Вы найдете то, что так с усердием ищете, проводя свои земные часы в суете и одиночестве, когда же те, от кого вы зависели, необъяснимо потеряют все то, что было ими так крепко любимо, ибо ходили они по земле с такой силой, что наступали на свою собственную тень.

– А вы?

– А мне не суждено быть беспечной, – уже повторилась Генриетта, – ибо мне известно всякое прошлое и будущее. Однажды вы вернетесь в тот мраморный дом, и все пережитое вами перестанет быть загадкой перед вашей памятью, а мрамор и память перестанут быть условием перед возможностью воображения. Вспомните последние слова вашего земного ангела, они приведут вас к мечте.

– Кажется мне, что я должен был встретить вас раньше.

– Не утешайте себя, встреча со мной предопределит все последующие события в вашей жизни, собственно в этом весь мой смысл. Все должно было сложиться куда хуже, и, тем не менее, я опередила неприятное обстоятельство, затмив его своим бескорыстным влиянием.

– Зачем? – в смущении за свое поспешное металлическое мнение о Лиловой Госпоже Шуге сделалось стыдно.

– Молюсь на вашу совесть… вы не из тех, кто подслушивает, а после выдает чужие мысли за свой интеллект, а, найдя на пути в Бриансон нечто мудрое и прекрасное, вы не станете его воровать, дабы возвести своего возможного сына в чужие рамки. Вы заставите его прожить свою жизнь, ибо вам ведомо, что любая тайна не более чем сон, которому суждено найти свой конец, ибо утро следует для заинтересованных в том, чтобы быть… Иными словами, вы тот самый человек, что без зависти аплодирует гению и при этом хранит своего в сущности сильного духа.

– Я должен был встретиться с вами позже.

– Что ж, теперь ясность на вашей стороне. Я та самая Госпожа, разговора с которой вы, условно говоря, избегали, но мне нравится ваш жест согласия. – И Шуга утвердительно кивнул в знак своей солидарности перед сказанным.

В зимней Москве, горящей ночью, гуляли маленькие спички, одетые на последние гроши так, чтобы выжить. Пили пиво без страховки, пьяненькие заглядывали в суетливые знакомые места. Госпожа напомнила трефовому королю об обещанной ему забаве, и они унеслись в заснеженный миф необъяснимой скорости, сидя в позолоченных санях под лиловым пледом, что имели ход без укрощения любвеобильного животного. Выпрыгнув из окна прямиком в мистику ночи, Шуга с восклицанием признается в любви несовершенному городу сего необъятного мира: «Москва – сердце невероятной широты! Сердце сказочного, магического пространства!», – и Генриетта с присущим ей лукавством остановит его, прошептав со страстью в самое ухо: «Да, это сердце полное зла, полное черных мыслей, сердце, с которым явно что-то происходит…». Поднимаясь по воздуху все выше, находя пересечения в лучах прожекторов зданий, они погружались в сплетения вьюги, не пытаясь себе объяснять что-либо, и уже ворожа в движении где-то над самой коротенькой улицей, Шуга вспомнит о городе вопиющих, про повод безразличного материального решения. Про то, что хочет он и хотела бы она, но я хочу сам здесь и сейчас, и желательно не оставлять свои желания на завтра, а Генриетта изо льда неожиданно прокричит в тот момент, когда сани поднимутся на мыс Боровицкой площади: «Москва – величественный город, совращенный ничтожным временем!», – и подобно дьяволице рассмеется, глотая веселые снежные крошки, чтобы необъяснимо расплакаться через мгновение. Их последним ночным пролетом послужил Печатников переулок. Пролетая под спящими московскими окнами, Лиловая Госпожа неожиданно прошептала: «Гончие псы – не привиты зрачки». Эхо ее шепота перевоплотилось в вой, коснувшись голубенького домика № 7, что принадлежал когда-то чудному крестьянину Петру Сысоеву, к сожалению, домик был нежилой, да и Петр уж как больше века покоился с миром. После слов Госпожи в расстроенном домике самым мистическим образом показался свет люстр. Дом сделался живым, а обильная лепнина ожила в цвете, из открытых окон послышался усиленный фокстрот, кто-то выкрикнул «Сладко!», с радостью разбились хрустальные фужеры, и на дорогу старенького переулка через довольное праздником окно вылетел ключик от двери Петра. Генриетта резко развернула ладонь, заведомо встречая летящий ключик, в тот момент шел снег, тая от теплоты ее пульса, он со скоростью приземлялся в ее бледную руку, принеся посредством вьюги любимое изделие московского домового.