Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

Хелен забирает у меня сверток и отходит в центр комнаты, где расстилает простыню и откладывает в сторону пакеты для мусора и мочалки. Затем она смотрит на меня, прикусывая внутреннюю сторону щеки, и говорит:

– Сейчас я собираюсь раздеться.

Ох, а я и забыл про эту часть ее упыриного ритуала.

– Ладно, – говорю я. Мой голос внезапно становится хриплым. – Я… отвернусь.

– Можешь смотреть, – говорит она с какой-то придурочной кокетливостью.

Я сглатываю слюну.

– Не, мне это не нужно. – Но моя крепость убеждений проверку временем не выдерживает. Я не могу отвести взгляд. Я будто в ужасном сне – пытаюсь бежать, но ноги не слушаются, хоть кричи, хоть вопи. Я замираю как вкопанный и смотрю на нее. У меня потеют ладони. Мой язык – сухое и непривычное препятствие во рту; такое ощущение, что он распух и троекратно увеличился в объеме. Я, чего доброго, сейчас подавлюсь им. Не сводя с меня серых, мертвых, немигающих глаз, она стягивает с себя свитер и позволяет ему упасть на пол.

В этом не должно быть ничего особенного. Я уже видел ее обнаженной раньше.

Под ним – облегающая фигуру белая майка, и затем она снимает ее, обнажая пирсинг в пупке и татуировку на бедре (о них я совсем забыл), а также розовый лифчик, который кажется слишком кружевным и эротичным для такого случая. Интересно, она его нарочно надела?

Ее глаза все еще прикованы к моим, когда она расстегивает лифчик и бросает его поверх других сброшенных вещей. Ее бледная нагота в сочетании с вялым, пригашенным, почти что безжизненным выражением лица вызывает холодок у меня по спине и легкий стояк.

Однако «почти что безжизненное» лицо – это все еще не застывшая во времени маска мертвеца. И я должен продолжать твердить себе это, чтобы сдержать эрекцию. Господи, да это просто смешно!

Она снимает кроссовки, а затем одновременно стягивает джинсы и нижнее белье, наконец отводя взгляд, чтобы сложить свою одежду в аккуратную стопочку. Затем она снова встает и продолжает пристально смотреть на меня, как будто ожидая оценки своего обнаженного тела.

Мои руки дрожат, когда я прикуриваю сигарету.

– Может, уже будешь делать то, за чем пришла? – спрашиваю я голосом не сильно громче шепота. Хелен кивает и поворачивается, чтобы подойти к морозилке. Она открывает дверцу и затем исчезает внутри, оставив ее слегка приоткрытой. Прохладный воздух вырывается наружу серебристыми шлейфами.

Она все еще там, когда я докуриваю сигарету, поэтому я тушу ее, а затем бросаю в один из «токсичных» мусорных баков. Я прислоняюсь к стене и закуриваю еще одну, и тут появляется она.

Ее ляжки и плечи все в сексуальных мурашках. Ее руки уже испачканы красным – в них она держит сморщенный, не до конца развитый плод. Какой-то он слишком уж большой – я думал, на поздних сроках уже не абортируют. Но много ли я знаю?

– Я знаю, о чем ты думаешь, – говорит Хелен. – Но лучший закон, который когда-либо был принят в Огайо, разрешает аборты на поздних сроках в экстремальных ситуациях. Обычно абортированный плод выглядит совсем не так. Скорее – как нарезанный сервелат. Однако мне время от времени везет, и я нахожу что-то более-менее… целое. Чем целее, тем лучше для меня. – Она с нежностью смотрит на мертвое нечто в своих руках, отходит от морозилки и усаживается на середину расстеленной простыни. У нее снова текут слюни. Она, как собака, слизывает красную слизь с останков. Тихий стон срывается с ее губ.

Должно быть, так у падальщиков выглядит восторг.

Я даже не буду пытаться описать звук, с которым она вгрызлась в кривобокую голову. Достаточно сказать, что звук не самый приятный. Она жует медленно, вдумчиво, а затем снова стонет – после того как проглотит. Прижимая свои теперь уже темно-бордовые губы к дыре, которую прогрызла в недочерепушке, она присасывается, точно вампир. Опять стонет – и на моих глазах ее проворные пальцы ныряют вниз, Хелен опускает руку между ног. В какой-то момент я настолько охреневаю от того, что она вытворяет, что забываю о своей сигарете – та гаснет и падает на пол. Я не знал, что у падальщиков имеются такие повадки, – наверное, стоило внимательнее смотреть образовательные программы на «Дискавери». Может, и хорошо, что я ничего не знал, но это для нее не в новинку – зуб даю. Ее движения там, внизу, кажутся слишком уж отработанными, слишком ритуальными. Я слышал о женщинах, ассоциирующих эротизм с едой, но для меня это – неизведанная от и до территория.

– У-у-у, – подвывает Хелен, женщина-гиена с полным ртом мертвечины, двигая рукой у себя между ляжек еще неистовее, чем прежде. Теперь она натурально вся испачкана в крови; кровь растеклась по верхней части ее грудей, стекла между ними, забрызгала ее лицо и плечи. Хелен – все еще в очках, и линзы усеяны крошечными красными крапинками. Она совершенно не обращает на меня внимания, полностью поглощена своим возбуждением, и такая сильная сексуальная энергия, горячими лучами исходящая от нее, не может не передаться невольно и мне. Наблюдая, как она, тараща глаза, будто зомби, грызет и разрывает зубами мясо, пальцами доводя себя до эйфорической трясучки, я понимаю: впервые, похоже, за всю сознательную жизнь меня всерьез возбуждает живая женщина.

Недолго думая, я подхожу к ней, попутно возясь со своим ремнем и сбрасывая брюки, немного спотыкаясь, когда освобождаюсь от них. Мой возбужденный член торчит, как чертов рычаг. Хелен не сразу замечает меня – она поворачивается с легким удивлением, когда тень от моего стояка грозно ложится поперек ее замаранного лица. Я встаю на колени, разворачивая к себе ее бледные бедра.

– О да, – говорит она, бросая свою трапезу. – Да, да, да.

– Кушай, – ласково говорю я ей, когда проскальзываю внутрь. – Не отвлекайся.

Она подчиняется моей команде, возобновляя свое упыриное пиршество – и прижимаясь бедрами к моему тазу.

Слишком уж теплые.

Переувлажненные.

Чересчур живые.

Вот такие, на мой взгляд, у нее были губы.

Ну, если вы понимаете, о каких губах речь.

Но все в порядке, потому что ее глаза мертвы, а холодный воздух подвала делает ее кожу прохладной на ощупь. Я сжимаю ее холодные груди, а сам неистово работаю тазом. Она стонет с набитым ртом, и я, отвесив ей шлепка, велю не шуметь, а просто, мать его, заниматься своим делом. Она так и