Люболь. Книги 1-4 - Вера Авалиани

– Дверь у тебя открыта, Сонька. Вот я и зашел на шум…воды. Помочь спинку потереть?

Софья испуганно углубилась в полную пены воду – Убирайся, – почти жалобно вскрикнула она, вообразив, что сейчас ее будут снова насиловать, как во времена замужества.

Соседа ее легкая паника только вдохновила.

– Ну, зачем-то же ты оставила открытой дверь. Раз выжила в автокатастрофе – надо не зарывать себя в траур. Хочешь мужика? А я всегда слюни на тебя пускал. Только твоего боялся – он ведь из бандитов был?

Софья была рада уже тому, что своими сентенциями он дал ей время сориентироваться в ситуации:

– Если ты сию минуту не уберешься отсюда, я включаю кипяток и им полью тебя из душа. Обварю тебе лицо, если ты сделаешь в мою сторону еще хоть шаг.

Сосед так и опешил, остановился в искреннем недоумении с занесенной для шага ногой:

– Тогда зачем оставила открытой входную дверь? Да ладно, ухожу. Ишь, какая мимоза.

Он, пятясь, уходит. Софья прислушивается к его шагам. И когда входная дверь хлопает, снова слышит некое шуршание в квартире. Она решительно «восстает из пены», невольно имитируя сцену «Рождение Венеры», заматывается в полотенце и крадется по комнатам. И застает мамашу мужа – «царицу Тамару», когда та открывает сейф с деньгами в их спальне.

Софья туже затягивает узел, явно готовясь к бою.

– Это не ваше. Какое право вы имеете…

Тамара поджала и без того узкие, змеящиеся губы. Ее выбеленные кудельки поднялись, словно шерсть на спине кошки, готовой принять навязанный бой.

– Мое. Было моим и будет. Не оставлю же я добро убийце мальчика моего.

Софья наступает на нее все решительнее:

– Он вас тоже бил? Вы боялись пойти поперек?

Тамара смутилась, чуть сбившись с настроя на драку.

– Ну, случалось.

Софья напирала: – А сколько раз бил? Меня так – шесть, не считая пощечин.

Тамара всерьез озаботилась подсчетом своих побоев. Потом досадливо бросила это дело:

– Что, я считала? Первый раз, когда выпил – классе в седьмом был.

Софья покачала головой и с горечью спросила мать своего теперь покойного мужа: – Так чего вы меня не предупредили, что б я за садиста замуж не выходила?

Мать была очень искренней и потому слова ее прозвучали так обидно:

– Какое мне до тебя дело. Ты мне никто. Да и всем никто.

Софья после этих слов, словно сочтя себя уже вправе на что угодно по отношению к этой женщине, ударила ее со всей силы кулаком в челюсть и, опрокинув с размаху на пол, вырывала у свекрови из рук пачку денег и ключ от сейфа.

– Вот и мне нет до вас дела. Это все мое. Только потому и жила с сыночком твоим, что мне нужен был дом. Так что иди, пока ходить можешь. – Соня схватила с комода увесистую бронзовую статуэтку лошади. Так что свекровь отползала до двери комнаты на попе, опираясь руками о пушистый ковер спальни.

Ангел Софьи пытался собой заслонить свекровь от Софьи, но только и смог, что чуть смягчить удар.

Ему нужно было срочно поднять в своих инструкциях главу «ответственны ли отец и мать за сына или дочь», и должны ли они нести на себе их наказание. И как быть в этом конкретном случае – ведь самого сына Софья уже убила, излив праведный гнев. Хотя, испортила то тормоза ее машины как раз свекровь. Как только Бог может распутывать такие «узлы» из мотивов поступков?

И теперь ее гнев – неправедный? И она стала стяжательницей?! И какая часть ее души надломилась и отмирает сейчас… Боже, как трудно тебе судить людей. В них нет ничего определенного, ясного, ни одной прямой линии. И если б нужно было нарисовать портрет души, то пришлось бы вылить и смешать в беспорядке всю палитру красок. Но размыть их либо белым, либо сгустить черным.

В реальности ушибленная свекровь поднялась, потерев голову и попу, особенно пострадавшие при ударе об пол. И поднялась на ноги, опираясь на косяк двери:

– Мы к тебе с Илларионом придем. – В голосе ее прозвучала угроза, злоба и ожидаемое торжество справедливости.

– А мы вам с любовником откроем, – в пику ей ответила Соня. Хотя постоянного любовника у нее как раз и не было. Были половые партнеры, выбранные Павлом из числа нужных ему людей. Но Соне приходилось делать вид, что она изменяет мужу втайне от него, чтобы Павел мог партнеров и клиентов шантажировать скандалом.

Это знала и свекровь, и Ангел. Поэтому Тамара снова пропустила змею-улыбку от уха до уха. И гордо поковыляла к выходу из квартиры, предвкушая возвращение сюда «со щитом» из преступного авторитета.

Софья, все еще дрожащая от адреналина, подходит к иконе и спрашивает также агрессивно, как спрашивала свекровь: – Это грех или не грех, убить того, кто тебя пытается забить? А еще хочу, что б ты мне помог с мужем, Бог. Что, пошляк – сосед, который пытался прыгнуть ко мне в ванну и был ответом на мольбу?! Дура я. Видно, если тебя долго бьют по голове, что-то в мозгах путается… – у нее из глаз беззвучно заскользили слезы и закапали на деньги, которые она вырвала из рук Тамары.

За спиной у нее стоит Ангел и тоже чуть не плачет. Он прикрыл девушку крыльями со всех сторон, словно обнял. И она обернулась, словно почувствовав прикосновение.

Софья – Ангел?

Ангел смущенно и испуганно отлетает от нее подальше.

– Ко мне словно стая бабочек подлетела. И светло как-то стало. Будто я люблю. Нет, «крыша едет, не спеша, тихо шифером шурша».

За окном съемной квартиры Клода мучительно сладко в темноте стрекочут сверчки, да так громко, что даже шуршание шин почти неслышно. Занавеска, явно повешенная на окно не мужчиной, колышется романтично от легкого ветерка. И отблески фонарей на гладких, акульих телах машин создают ощущение, что на душу пролили ароматическое масло и размазывают его сладостно и больно одновременно.

Поддавшись настроению, Клод сходил к холодильнику и вынул бутылку шампанского.

Ему было немного стыдно за то, что в день гибели жены, все же из каких-то непонятных ему соображений родившей ему ребенка (но и чуть не погубившей его) он пьет игристое шампанское. И стыд за это охватил вдруг его, как пожар, он даже краской залился – впрочем, никому не видной в темноте квартиры. И отхлебнул холодного пенистого напитка, чтобы потушить это чувство. Впрочем, тут же он испытал досаду на этот стыд.

– Я не поминал ее,