Колодец желаний - Эдвард Фредерик Бенсон

– Наверное, там в доме кто-то есть; он и свистит, – произнес Джек. – Не иначе, это твой хромоног… Боже! Свист и впрямь доносится из дома. Ну, теперь все ясно; а жаль – я-то надеялся, что встречу новый вид пернатых. Почему ты не слышишь – вот вопрос?

– Бывают люди, которые не улавливают писк летучих мышей, – парировал я.

Объяснение удовлетворило Джека, и он потерял интерес к свисту. Мы поднялись на каменистый хребет, спустились по другую сторону, искупались и перекусили, после чего решили пройти весь дюнный мыс до самой оконечности. Так мы и сделали. Пронежившись среди дюн часа два, напитавшись солнечным маревом, мы с неохотой двинулись в обратный путь, чтобы поспеть до прилива. Между тем на западе сгущались тучи; мы едва добрались до каменистого «ребра», на котором стоял дом, как над низкими холмами за эстуарием небеса рассек зазубренный меч молнии, и на камни упало несколько крупных дождевых капель.

– Этак мы насквозь промокнем, – сказал Джек. – Слушай, а давай попросимся к твоему хромоногу! Побежали!

Крупные капли стали чаще и гуще; мы живо преодолели сотню ярдов до дома и вспрыгнули на крыльцо как раз в то мгновение, когда небесные шлюзы раскрылись во всю ширину. Джек стал отчаянно стучаться, но ответа не последовало. Он подергал дверную ручку, но дверь не поддалась. Наконец Джека осенило – он пошарил на притолоке и обнаружил ключ, который сразу подошел к замку, – и вот мы оказались внутри.

Коридорчик, в который мы попали, упирался в лестницу, ведшую на второй этаж, а на первом этаже по одну сторону была кухня, по другую – гостиная. Обе комнаты стояли совершенно пустые. На стенах пузырились выцветшие обои, окна густо заплела паутина, воздух был сырой и тяжелый из-за давнего отсутствия вентиляции.

– Да он настоящий спартанец, этот твой хромоног, – протянул Джек. – Ему, похоже, не только роскоши не надо, но и самых необходимых вещей.

Мы прошли в кухню. Клокотание дождя переросло в рев, и мутное окно вдруг вспыхнуло – это сверкнула молния. Сразу же грохотнул гром, затем вдруг стало тихо, и совсем рядом, за стеной, слышимый теперь даже мне, раздался пронзительный свист. В ту же секунду кто-то с яростью хлопнул дверью – и я вспомнил, что мы не заперли ее, когда вошли.

Наши с Джеком взгляды встретились.

– Ветра вроде не было, – сказал я. – Почему дверь так громыхнула?

– Не было и птицы, которая издавала бы этот свист, – добавил Джек.

С крыльца донеслось шарканье, как будто кто-то шел, приволакивая ногу. Затем неверные шаги переместились в коридорчик с дощатым полом.

– Он вошел в дом, – выдохнул Джек.

И впрямь он вошел; но кем он был? Не страх, но ужас обрушился на меня – а это совершенно разные вещи. Страх в моем представлении есть эмоция; хоть и неприятная, она не лишает рассудка. Под действием страха можно отскочить в сторону, завопить, позвать на помощь; и вообще, при страхе остаешься повелителем собственных мускулов. Однако теперь, стоило мне услыхать, как шаркает таинственный хромоног, лапища ночного кошмара схватила меня, стиснула, парализовала не только тело, но и мысль. Застывший, онемелый, я ждал неотвратимого.

Шаги замерли ровно напротив открытой двери в кухню. И вдруг, беззвучная, невидимая, прямо к нам с Джеком вошла сущность, которая только что заявила о себе свистом, грохотом и шарканьем. И тотчас я услышал клекот у Джека в горле.

– О мой бог! – прохрипел Джек.

Его левая рука взметнулась к лицу, как бы для защиты, а правая задергалась, точно отбиваясь от врага, которого я не мог видеть. Пальцы скрючились – Джек, похоже, хватал кого-то, кому все время удавалось ускользнуть. Что до тела, оно выгнулось назад, словно под тяжестью нападающего, затем рванулось вперед, и я услышал хруст суставов и увидел на горле Джека тень, будто его держала в тисках чья-то пятерня. В этот момент ко мне отчасти вернулась способность двигаться; я помню, как яростно набросился на пустоту между мною и Джеком, как ощутил под ладонью округлость плеча и услышал, как скрежещет нога, скользя на дощатом полу. Мне под руку попадалось то плечо, то предплечье – ни того ни другого я не видел; до моего слуха доносилось пыхтение – не мое и не Джеково; временами я обонял жаркое зловонное дыхание, и лицо мое обдавало могильным смрадом. Физически контактируя с нашим врагом, мы не осязали его; не существо из плоти и крови напало на нас, но некий кошмарный дух. А потом…

Потом все исчезло. Призрак отстал так же внезапно, как атаковал; совсем рядом я видел лицо Джека, мокрое от испарины. Уронив руки, стояли мы друг против друга в пустой кухне; по крыше барабанили капли, булькала вода в водостоке. Ни слова не было произнесено между нами, но уже через миг мы оба оказались под ливнем; не чуя ног, мы мчались к броду. Моя душа ликовала под небесными потоками, ибо они смывали ужас мрака и зловоние тленья, осквернившее нас с Джеком.

Что до внятного объяснения происшествию, которое я кратко изложил на этих страницах, – у меня его нет, и за читателем остается право связать (ну или не связывать) мой опыт с историей, услышанной мною по возвращении в Лондон, пару недель спустя.

Итак, я ужинал в компании одного приятеля у себя дома; наша беседа вертелась вокруг судебного процесса над убийцей, весьма полно освещенного в газетах.

– Впечатляет всегда жестокость, и ничего больше, – сказал мой приятель. – Да еще, пожалуй, место преступления. Если убийство совершено в Брайтоне, или Маргите, или Рамсгите – словом, в любом городе, который у людей ассоциируется с приятностями путешествий, – оно непременно вызовет общественный интерес, ведь каждый знает эти курорты и легко нарисует себе сцену преступления. Но, если убийство случается в какой-нибудь глуши, в городишке, о котором публика и слыхом не слыхивала, можно ли ожидать, что оно заденет людей за живое? К примеру, прошлой весной убили человека в одной деревушке на побережье, в графстве Норфолк. Странно, что я не помню ее названия, ведь как раз в то время я был в Норидже [15] и присутствовал на суде. История преступления оказалась одной из самых чудовищных из когда-либо слышанных мною; не менее отвратительной и потенциально сенсационной, чем вот эта, недавняя, – но ни малейшего резонанса не вызвала. Нет, поистине странно, почему я забыл название деревни, ведь все остальные детали я вижу как наяву!

– Расскажи, пожалуйста, – попросил я. – Никогда не слышал об этом.

– Есть некая деревушка, а чуть поодаль – ферма. Владельца звали Джоном Бёрдслеем. Жил он со своей единственной дочерью, незамужней, лет под тридцать, пригожей и вполне здравомыслящей; про такую никогда не подумаешь, что она способна на безрассудство. Поденщиком на ферме был молодой парень