Марина - Карлос Руис Сафон

– В 1945 году я был инспектором полицейской бригады здесь, в Барселоне. Просил перевода в Мадрид, но мне отказали – как раз начались события на Вело-Граннель. Дело в том, что бригада уже три года по заданию руководства отслеживала этого Михаила Колвеника – нувориша из иностранцев, в высшей степени подозрительного типа… но мы ничего на него не смогли найти. Мой предшественник копал, копал – и отказался, результатов не было. Вокруг Вело-Граннель были сооружены такие адвокатские укрепления, такая была на подступах к ним раскинута сеть из дочерних финансовых компаний… птица не долетит. Мне сверху намекнули, что для меня это дельце – отличный шанс продвинуться по службе. Таких шансов немного бывает в жизни, говорили мне, выиграешь – и окажешься в министерском кабинете, свободное расписание, личный шофер… Кто говорит «карьерист», тот говорит «идиот»; но это я понимаю только теперь.

Флориан сделал паузу, прочувствованно пыхнув дымом и сарказмом. Этот человек умел смеяться над собой. Он неосознанно жевал сигару, как ребенок – жевательную конфету.

– Я изучил дело и убедился: это только поверх оно имеет такой невинный вид запутанных финансовых махинаций с подозрением на мошенничество. Никто, понимаете, не знал, по какому ведомству его отнести и какой бригаде дать. Злоупотребления. Кража. Попытка убийства. И прочее. Заметьте, до тех пор мой опыт ограничивался случаями расхищения фондов, злоупотребления доверием, уклонения от налогов, мошенничества и преступной халатности. Мы в то время, может, не всегда их доводили до суда, но знали обо всех таких вещах в городе.

Флориан присоединил к дымке над Барселоной клуб сизого дыма от сигары. Он все больше нервничал.

– И все же вы взялись за дело Вело-Граннель? – спросила Марина.

– Да. Всё гордыня. Честолюбие проклятое, корысть, жажда власти, – ответил Флориан тоном, от которого, несомненно, в свое время содрогались многие преступники. Теперь этим тоном он говорил со своей совестью.

– Но ведь также и для того, чтобы найти правду… чтобы справедливость восторжествовала, – добавил я робко.

Флориан мне печально улыбнулся. Тридцать лет сплошных угрызений совести стояло за этой улыбкой.

– К началу сорок пятого Вело-Граннель была практически банкротом, – продолжал он. Три крупнейших банка Барселоны уже отказали ей в кредите, и счета были заморожены. С исчезновением финансовой базы рухнули и фиктивные искусственно созданные фирмы, и юридическая поддержка. Все исчезло, как дым. Земная слава… Большой Королевский театр, закрытый после трагедии, пережитой Евой Ириновой в день ее свадьбы, не дождался никакой реконструкции, наоборот, он постепенно разрушался. И основное производство, и мастерские встали, имущество было конфисковано. По городу ползли нехорошие слухи. А Михаил Колвеник, как ни в чем не бывало, устроил в Бирже роскошный праздник для сотен людей, демонстрируя стабильность и процветание. Хуже держался его партнер, Сентис, – он был на грани срыва. У них ведь не было реальных денег даже оплатить счет за коктейли, не говоря о еде. Приглашения были разосланы всей барселонской знати, всем крупным дельцам города… В день банкета дождь лил как из ведра. Биржу они украсили, как дворец из восточной сказки. Начиная с девяти часов вечера туда непрерывным потоком стекались лакеи приглашенных, все до одного – с вежливыми письменными извинениями их хозяев. Я приехал около полуночи. Михаил Колвеник сидел в зале в полном одиночестве: безукоризненный фрак, во рту сигарета – штучная, дорогущая, из Вены. Он поздоровался со мной, спокойно улыбнулся, предложил бокал шампанского. «Съешьте что-нибудь, инспектор, ради бога, ведь пропадет добро-то», – сказал он мне. До этого мы лично не встречались. Проговорили тогда целый час: он мне про книги говорил, которые читал в отрочестве, про путешествия, о которых он мечтал, да так и не совершил… Колвеник, я вам скажу, меня поразил. Сильная личность. Неотразимое обаяние. Помню его глаза очень умного человека. Я этого совсем не хотел, но мне он страшно понравился. Больше того, я ему искренне сострадал, хотя должен был отнестись к нему как охотник к дичи, то есть загнать под выстрелы. Я понял, что он хромой, когда, вставая, он оперся на палку из резной слоновой кости. «Наверное, это рекорд – потерять столько друзей за один день», – сказал я ему. Он ответил все с той же спокойной улыбкой: «Как вы ошибаетесь, инспектор! В таких случаях друзей никогда не приглашают». С той же невозмутимой учтивостью осведомился у меня, буду ли я его преследовать и дальше. Я ответил, что должен передать дело в суд. Помню дословно его реплику: «Что я должен сделать, друг мой Флориан, чтобы убедить вас не делать этого?» – «Убить меня», – вот как я ему ответил. «Всему свое время, инспектор», – бросил он через плечо с улыбкой и ушел, прихрамывая. Я его больше не видел… и я жив. Колвеник не исполнил угрозы.