Искусственные ужасы - Борис Хантаев

В маленькой квартирке на окраине раздался выстрел.

Богдан вздрогнул, а потом открыл глаза. Сердце забилось быстрее. Его потряхивало. Он всё ещё был жив, опять. Пуля пролетела в нескольких сантиметрах от него и впилась в обветшалую дерматиновую обшивку. Он схватился пальцами за спинку рассохшегося деревянного стула.

– Хватит смертей, – серьёзно произнёс Павел и опустил оружие. – Думаю, Аня не хотела, чтобы ты умирал. Не хочу этого и я.

– Тогда зачем ты всё это устроил? – дрожащим голосом спросил Богдан, сильнее сжав спинку стула.

– Я же должен был тебя как-то проучить. Ты не смог её защитить.

– Я пытался, – только и сказал он обречённо, опуская глаза.

Павел спрятал пистолет в кобуру, закреплённую на бедре, и, подойдя, хлопнул Богдана по плечу.

– Расскажешь по дороге. Собирайся, у нас очень много дел.

– Куда? Куда мы уезжаем? – Он поднял глаза и посмотрел на Павла.

– Увидишь. Пока бродил по коридорам замка Роберта, я многое узнал. И мне кажется, мы можем его победить. Думаю, теперь в этом смысл наших жизней.

Богдан вспомнил ужасный нарисованный мир, в котором наверняка застряла Аня. Мысль о том, что он может её оттуда вытащить, заставила его сердце биться быстрей. Ведь если им и правда удастся уничтожить Роберта, то мир наверняка рухнет вместе с ним.

– Я в деле, – отпустив спинку стула и расправив плечи, произнёс Богдан.

– Вот и славно. И ещё кое-что: во мне, кажется, проснулся талант – я хочу написать книгу о том, что мы пережили. Люди должны узнать всю правду о Роберте, – сказал Павел и посмотрел на него. – Поможешь мне, приятель-художник?

Часть 2. Пьеса

Акт первый: Самоубийство

Сцена 1

Находясь на самом дне творческого пути, Густав предавался воспоминаниям. Когда-то у него всё было хорошо: успешная карьера в театре, обожаемая жена, маленький сын, в котором он души не чаял. Но всё это вдруг исчезло, испарилось, словно призрачная дымка, по повелению злого волшебника, который взмахнул палочкой и стёр всё то, что было так дорого Густаву. Хотя виноват был лишь он сам. Тот, кого когда-то называли гением. Но увы. Театр – жестокий мир, он не прощает ошибок.

Последняя постановка Густава на сцене Deutsches Theater[2] оказалась просто ужасной. Ни у одного театрального критика не нашлось для неё даже пары добрых слов. Они все будто сорвались с цепи, употребляя в своих громких рецензиях колкие эпитеты. «Это было худшее, что я видел», «На месте режиссёра этой отвратительной постановки я бы наложил на себя руки», «Густав Фишер опозорил немецкий театр так же, как когда-то Адольф Гитлер своим рождением запятнал репутацию всего народа», – писали они.

Ему сложно было всё это выдержать. Говорят, творческие натуры очень ранимы, но с этим он ещё мог как-то справиться. Даже увольнение из театра ударило по нему не так сильно, как уход жены.

Лили была настоящей красавицей, в отличие от Густава, который никогда не вызывал у женщин особого восторга. Лили обожала театр и полюбила в муже не внешность, а его талант создавать настоящие произведения искусства.

Когда постановка Густава с треском провалилась и шквал критики ударил по нему, жена не смогла с этим смириться. Мысль о том, что она живёт с неудачником, разрывала её на части. Она легко могла провести лучшие годы с уродцем, но жить с посредственностью было выше её сил! Начав сомневаться в гениальности мужа – ведь именно в эту гениальность она и влюбилась, – Лили бросила Густава, забрала ребёнка и вернулась к родителям. Это стало последним ударом для когда-то признанного режиссёра. Он не хотел ждать суда, решающего судьбу их мальчика, ведь тот почти наверняка постановит, что Куно лучше жить с матерью, чем с безработным отцом. Поэтому Густав решил закончить свой путь, как многие творческие личности, которые познали поражение или просто устали от бренного мира, – самоубийством. Режиссёр видел в этом какую-то романтику. Словно он самурай, опозоривший свою честь и своих родных, и собирается совершить харакири. Конечно, было бы красиво вспороть себе брюхо кинжалом кусунгобу, но где в Берлине достать оригинальное японское оружие? Да и вида крови Густав не переносил с самого детства. Потому он решил выбрать другой способ самоубийства. Любимый метод всех писателей.

Густав решил повеситься.

Он нашёл крепкую верёвку, которая была способна выдержать его вес, снял люстру и зацепил удавку за крюк. Принёс из кабинета стул, который в решающий момент сработает как спусковой крючок. Густав хотел написать предсмертную записку, но слова не шли. Видимо, муза окончательно его покинула. С другой стороны, настоящий самурай не пишет письмо перед харакири. Его жест сам по себе красноречив. Разве подобное нуждается в пояснении?

Всё было готово: петля для его шеи, стул для его ног. Можно закончить всё прямо сейчас. Вот Густав Фишер был – и вот его уже не стало. Ему было тридцать шесть. Он достаточно пожил, переступил даже через возраст Христа, а это уже немало. Но зачем спешить? Даже заключённых перед смертной казнью кормят, подают последнюю трапезу, а ведь они совершили по-настоящему ужасные вещи. К примеру, убили много людей. Густав же никого не убивал, лишь разочаровал своей бездарностью. Было ли это хуже убийства? Как если бы зритель сказал: «Ты лучше убей меня, чем разочаруй». Густав не знал, но сильно хотел есть.

Говорят, никакой травяной сок не может помочь против власти смерти[3]. Он пока не знал, насколько правдиво это утверждение, но понял, что перед самоубийством просыпается аппетит. Поэтому Фишер решил сходить в свой любимый и очень дорогой ресторан «Новая жизнь». Там он когда-то сделал предложение Лили и потратил в тот вечер целое состояние. Сейчас ему не нужно было думать о деньгах. Если ты знаешь, что завтра для тебя не наступит, то пересматриваешь приоритеты.

Словно смертник, он отправился на последний ужин.

Такси привезло Густава в «Новую жизнь». Он оставил щедрые чаевые – деньги в могилу всё равно не заберёшь.

В этом месте всегда было людно. Густаву повезло, что нашёлся свободный столик. Хотя разве можно говорить о везении, когда ты хочешь себя убить?

– Вы уже решили, что будете заказывать? – спросил молодой официант с гладко зализанными чёрными волосами.

– Я буду вот это, – указал Густав на самое дорогое блюдо в меню. – И принесите мне ваше самое лучшее вино.

Он никогда не пил, даже в честь