Ведуньи - Элизабет Ли

– А я своего отца хорошо помню. – Я и сама удивлена, что заговорила об этом. Но Дэниел воспринимает это как нечто совершенно естественное и не более трагическое, чем смена погоды.

– Расскажи, какой он был?

– Он был ужасно высокий. Во всяком случае, мне так казалось, ведь я была еще совсем маленькая. Вполне возможно, не так уж он был и высок.

Дэниел подбрасывает в костер ветку потолще, и мое лицо опаляет жар.

– От него всегда пахло морем. И сапоги у него всегда были мокрые, в пятнах соли. Он их обычно у двери оставлял. По-моему, я эти сапоги помню лучше, чем его лицо.

– Он был рыбаком?

Я киваю.

– И жили мы тогда на берегу, вместе с семьями других рыбаков. Но это я уже довольно плохо помню.

– Я о твоем отце ничего не знал.

Спина у меня мерзнет от ночной прохлады, а лицо горит от близкого огня.

– Однажды он ушел в море и не вернулся. А мама… ну, мама делала все, что в ее силах. – Воспоминания захлестывают меня, я словно снова оказываюсь там, в прошлом, слышу те странные звуки, которые производят приходящие к нам мужчины, вижу монеты, оставленные ими на столе. Вижу, как мама, присев на корточки, все моет и моет себя морской водой, а лицо у нее – как сжатый кулак. Чувствую потную руку на своем обнаженном теле.

Сперва я ничего не понимала. Мать пыталась объяснить мне с помощью разных историй – например, о том, что они пьют какой-то особый отвар, который заставляет их скакать, как обезумевшие псы, и что-то выкрикивать или буквально до упаду исполнять некий дикий танец. Но всегда это было нечто такое, чего дети ни в коем случае видеть не должны. Я что-то действительно поняла лишь позднее – когда мать стала по-настоящему предупреждать меня насчет мужчин и того, чего они от нас, женщин, хотят, а также насчет результатов всего этого.

Но Дэниелу я, конечно, ничего этого рассказывать не буду.

Его ласковое прикосновение к моей руке заставляет меня вздрогнуть; я смотрю на него и понимаю, что давно уже сижу с закрытыми глазами, пытаясь отогнать печальные воспоминания, и крепко сжимаю в руках принесенную им шаль. Нет, этими воспоминаниями я никогда и ни с кем поделиться не смогу. Я заставляю себя выбросить из головы мысли о прошлом и возвращаюсь на берег реки – к жару костра, к Дэниелу.

– Не хочешь шаль на плечи набросить? – спрашивает он.

Он так добр, что позаботился обо мне, вот только шали у меня никогда не было, и я, пожалуй, даже не представляю, как ее носить. Я, правда, помню, что мама когда-то давно тоже носила шаль, помню, как шевелились ее ниспадающие концы, но совершенно не могу себе представить, как накинуть ее на плечи, чтобы концы ее так же красиво волновались на ходу. Я неохотно встаю, разворачиваю шаль и пытаюсь пристроить ее себе на плечи, изо всех сил стараясь не показать, что делаю это впервые в жизни. По-моему, я что-то делаю неправильно, потому что шали оказывается слишком много у меня на загривке, а спереди она собирается в какой-то неуклюжий узел.

Дэниел, хмыкнув, встает и, стараясь не рассмеяться, направляется ко мне. Щеки мои заливает краска стыда.

– Что это ты с ней такое делаешь? – удивленно спрашивает он.

Никогда еще мне не доводилось так остро чувствовать, что я не такая, как все.

Он отбирает у меня шаль, правильно ее сворачивает и накидывает мне на плечи, слегка коснувшись рукой моей пылающей щеки. Шаль, тонкая, теплая, чуть-чуть пахнущая плесенью, мягко и ласково льнет к моим плечам. Такого ощущения я не испытывала ни в какой одежде.

– Вот как-то так, – говорит Дэниел.

Господи, что же он должен теперь обо мне думать, увидев, насколько я бедна? Поняв, что у меня никогда не было даже такой обычной вещи, как шаль, которая есть у любой деревенской женщины? А я еще оказалась настолько глупа, что сама показала свое неумение ее носить. Злые горячие слезы текут у меня по щекам, но это только усугубляет мой позор.

Я срываю с себя шаль, швыряю ее к ногам Дэниела и убегаю.

– Погоди! – слышу я за спиной его крик. – Постой, погоди, скажи, пожалуйста, что я не… ну, что я такого сделал? – В его голосе звучит отчаяние, но преследовать меня он не пытается, и я этому рада.

Воздушные пироги, тонкие теплые шали, фермерские сыновья – нет, все это, конечно, не для таких, как я. А ведь именно об этом мама столько раз меня предупреждала. Я поступила глупо, что пришла. Я, спотыкаясь, продираюсь сквозь густой подлесок, сквозь лес, но не останавливаюсь, хотя у меня уже печет в груди. Наоборот, я, собрав все силы, спешу скорей скрыться в своей норе, убежать от Дэниела. Сейчас мне просто необходимо оказаться среди своих.