Зона индиго - Наталия Кочелаева

Шампанское было слишком холодным, ледяные иголочки неприятно впивались будто бы прямо в мозг. Дубов вообще шампанское не любил, поэтому допивать не стал, приткнул фужер на столик, да неудачно. Тонкое стекло взорвалось пенным фонтанчиком, острые, как иглы, осколки усеяли белый ковролин. Дубов ругнулся было и сразу же виновато прижал уши, покосился на Лилю:

– Извините.

– Не страшно, – спокойно ответила она. – Думаю, это вашему номеру уже не повредит.

Что правда, то правда! Оленька, собираясь, ухитрилась перевернуть люкс вверх тормашками. Все шкафы были открыты, шмотки Дубова ровным слоем усеивали пол в спальне, а в гостиной мстительная девица учинила настоящий свинарник, вывернув на стеклянный столик пепельницу, вазу с цветами и тарелку блеклого зимнего винограда. За поздним временем горничную вызывать не стали, ликвидировали беспорядок сами. Цветы снова оказались в вазе, виноград и окурки – в мусорном ведре. Сели, открыли шампанское, тут бы и наступить напряженной паузе. О чем им разговаривать? Ан нет, беседа потекла вполне весело и приятно. Лиля даже показала новому знакомому фотографии своих близких, хранимые в бумажнике. Мужа у нее не было, зато была мама и чудесный сын Егорушка.

– Настоящий ангелочек, – искренне сказал Дубов.

– Спасибо, – растрогалась счастливая мать.

Ангелочек, да. Сколько Дубов таких побил в золотые денечки детства! Впрочем, может, это снимок такой неудачный. Соломенные есенинские кудри, круглые голубые глаза, натянутая улыбка. Одет мальчик так, что в голову невольно приходят мысли о похоронах – черный костюм, черный галстук, белая рубашка. Впечатление усугубляется букетом осенних астр, которые мальчик сжимает в руке. А в жизни может быть нормальным пацаном, кататься на скейте, играть в футбол и слушать «Ромштайн». Или еще рановато для «Ромштайна»-то?

– Это первое сентября, Егорушка идет в первый класс, – сообщила Лиля. – А вот мама.

Мама оказалась подтянутой молодящейся дамой.

– Красивая.

– Жаль, я не пошла в нее. Маму все знаете как называют? Царица Тамара.

– Ты тоже красивая. Ох, я, кажется…

– Можно на «ты». Только без брудершафта.

– Как угодно, мадам, ваше желание для меня закон!

– Дубов… А я вот хотела спросить – как тебя зовут?

– Что? А… Григорий я.

– А почему Ольга, представляя тебя, назвала только фамилию?

– Имя ей мое не нравилось. Может, мы лучше не будем о ней говорить?

– О-о, я догадывалась, что у вас что-то не так…

– Уже никак. Мы расстались. Почти у тебя на глазах.

– Надеюсь, не я была тому причиной?

– Как галантный кавалер, я должен бы сказать, что именно ты.

– Нет, наоборот. Чтобы меня не мучили угрызения совести…

– Чтобы тебя не мучили угрызения совести, я говорю: мы расстались, потому что назрело. Пришла пора, она влюбилась. Хочешь конфет? Тут есть. Кажется, неплохие. С орешками… Еще вот апельсины и бананы.

– Гриш, если я еще что-нибудь съем, я лопну. И тут будет очень грязно.

Звук собственного имени заставил Дубова напрячься. Странное дело, он почти от него отвык. Оленька предпочитала звать его по фамилии, имя ей и в самом деле не нравилось. Выговорить «Гриша» у нее язык, видите ли, не поворачивался, «Григорием» она тоже его звать не могла. Начала было именовать «Гарри», представляете? Вот так томно, в нос, по-французски грассируя: «Гар-хг-хг-и»! Но тут Дубов взбунтовался, заявил, что он не мальчик-волшебник и пусть лучше зовет по фамилии, как в школе!

– Фамилия-то тебя моя устраивает?

Оленька только изящно сморщила носик, но промолчала. Сама она, знаете ли, была Вяземская! Не кто-нибудь! Впрочем, однажды Дубову случилось поговорить по телефону с сестрой госпожи Вяземской. В легкой беседе и выяснилось, что фамилию Оля изволила сменить, а вот сестренка ее, и мать, и отец – вся семья, в общем, – Кашнотовы! Оленька Кашнотова – это ведь неизящно! Дубову тогда хватило такта над Олей не подшучивать, и вот благодарность. Гришей Дубова с тех пор только мама звала. И вот сейчас эта чужая совсем женщина произносит его имя – так легко, так спокойно!

И тут он ее поцеловал. Не мог не поцеловать. Одной рукой неловко обнял за плечи, в другой держал на отлете коробку отвергнутых шоколадных конфет. Кажется, неплохих, даже очень хороших – с орешками… А поцелуй получился еще лучше – настоящим, крепко-зажмуренным, влажно-трепещущим. Он словно спросил ее о чем-то, целуя, и ее теплые губы, прижимаясь к его губам, нашли и дали ответ. Единственно возможный, единственно верный ответ. Все поцелуи, бывшие до этого в жизни Дубова, вдруг показались ему фальшивками, а этот, настоящий, вот-вот должен был кончиться, и Дубов этого не хотел.