Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

На третьем этаже она остановилась перед дверью с потускневшей латунной табличкой «А. К. Мясникова», мысленно повторила заученную биографию, поправила ненужные ей очки в тонкой оправе со стёклами без оптики и нажала кнопку звонка.

Инструктаж Родионова она помнила наизусть: хозяйка, 1912 года рождения, дворянка, пережила революцию благодаря влиятельным связям, в войну — переводчица в Германии. Лично знала Маяковского, Малевича, Татлина. Любую неискренность распознаёт мгновенно.

Звонок за порогом надрывался старомодной трелью. Знает ли хозяйка, что к ней направили офицера КГБ? Насколько тесно она связана с органами после вербовки в пятьдесят шестом? И что именно происходит на собраниях, из-за которых погибли четыре женщины?

Дверь открылась без скрипа — петли смазывали регулярно. На пороге стояла маленькая сухая старуха с прямой спиной и гордо поднятой головой. Миниатюрная, но без тени старческой немощи — скорее уменьшенная копия аристократки. Взор — ясный, пронзительно голубой — скользнул по Марине оценивающе: лицо, фигура, руки. Профессиональный осмотр под видом бабушкиного радушия.

— Арина Капитоновна? — Марина поправила очки на переносице. — Как и обещала по телефону, ровно к трём. Марина Шанина, исторический факультет.

Тонкие губы хозяйки растянулись в улыбке:

— Да-да, узнала вас по описанию, — тембр голоса был глубоким для такой хрупкой женщины, с лёгким петербургским акцентом. — Волков предупредил, что вы будете в синем платье и с кожаным портфелем. Что ж, входите, милочка. Чайник уже вскипел.

Лейтенант перешагнула порог и замерла. Квартира оказалась огромной — шесть или семь комнат, с высокими потолками, остатками лепнины и анфиладой, уходящей в глубину. Обстановка не имела ничего общего с привычным советским бытом — ни стенки «Хельга», ни серванта с хрусталём. Каждый предмет казался музейным экспонатом. Дубовый буфет с резными дверцами, потемневшее от времени зеркало в раме красного дерева. Кресла с гнутыми ножками и бархатной обивкой. Довоенная люстра с хрустальными подвесками. И повсюду — книжные шкафы от пола до потолка, забитые альбомами по живописи, монографиями и каталогами выставок в кожаных переплётах с золотым тиснением.

— Проходите, не стойте столбом, — поторопила хозяйка, лёгкой походкой направляясь в глубину анфилады. — Снимайте ваш плащ.

Марина повесила плащ на вешалку с витыми крючками, прошла за хозяйкой и с трудом удержалась от восхищённого возгласа: на стенах гостиной висели подлинники. Она узнала небольшой пейзаж Саврасова, акварельный портрет работы Серова и — невероятно! — маленький эскиз Малевича: прямоугольники чёрного и красного на белом фоне. За частное владение такими вещами можно было получить срок.

Старуха перехватила её взгляд и усмехнулась:

— Не бойтесь, бумаги в порядке. Это подарки от коллекционеров и наследников… в память о юности. Садитесь вот сюда. И расскажите мне о вашей диссертации.

Солнечный луч, пробившийся сквозь кружевные шторы, упал на паркет. В этом золотистом свете лицо Арины Капитоновны казалось почти молодым — проступали черты былой красоты, скрытые под сетью морщин.

Марина села в указанное кресло, раскрыла портфель и достала черновики «диссертации». Начала говорить — сначала слегка запинаясь, изображая студенческую неуверенность, затем всё более воодушевляясь. Рассказывала о сложной эволюции взглядов Малевича, о переходе от кубофутуризма к супрематизму, цитировала его программные статьи. Информация была тщательно выверена — не наспех состряпанная «легенда», а результат нескольких бессонных ночей самой Марины над книгами из спецхрана.

Хозяйка слушала внимательно, но сухие пальцы с крупными перстнями отстукивали по подлокотнику кресла беспокойный ритм.

— Прервёмся, — она подняла руку, останавливая гостью на полуслове. — Чай стынет.

Не дожидаясь ответа, поднялась и вышла. Марина услышала звяканье фарфора, шорох жестяной коробки, звон ложечки о чашку. Через минуту хозяйка вернулась с подносом: две чашки с золотой каймой, такие тонкие, что просвечивались насквозь, серебряный заварник и вазочка с шоколадным печеньем — явно не из обычного гастронома.

— Вы хорошо подготовлены, — заметила старуха, разливая чай. — Для аспирантки даже слишком хорошо. Обычно у них в головах каша, а тут — стройная система… И про письма Малевича Матюшину знаете, и про теоретические работы. Кто вам помогал?

Лейтенант ожидала подобной проверки, но не думала, что это начнётся так быстро.

— Я три года работала в архиве Третьяковки, — она слегка покраснела. — Волков устроил меня туда ещё на третьем курсе. Разбирала личные бумаги художников, которые передали в музей наследники.

— Вот оно что, — протянула Арина Капитоновна, глядя на гостью поверх чашки. — А я-то думала, что доступ к переписке Малевича имеют только избранные… Впрочем, возможно, сейчас порядки другие.

Она отпила глоток, не сводя глаз с Марины.

— Вы из Москвы родом? — спросила неожиданно.

— Нет, из Калуги. Мама преподавала рисование в школе, отец… отца я не знала.

— И как же провинциальной девочке удалось поступить на истфак МГУ? Туда ведь без московской прописки и влиятельных родственников не пробиться.

Марина опустила взгляд, изображая смущение:

— Высокие баллы на вступительных. Призовые места на олимпиадах по истории. А потом профессор Волков заметил мою работу о русской живописи двадцатых на студенческой конференции и предложил аспирантуру.

Хозяйка смягчилась, в её чертах мелькнуло что-то похожее на одобрение:

— Значит, способная девочка? Это хорошо. В наше время без способностей далеко не уедешь.

Марина отпила чай. Вкус был необычный — насыщенный, ароматный, с тонкими нотами бергамота. Такой не купишь в обычном продуктовом.

Заговорили о Родченко. Лейтенант намеренно допустила пару мелких ошибок в датах — не слишком очевидных, но достаточных, чтобы хозяйка могла её поправить и почувствовать превосходство.

— Нет-нет, милая, — покачала головой старуха. — Родченко показал три монохромных холста — красный, жёлтый и синий — на выставке «5×5=25» в двадцать первом году, и после неё отошёл от живописи. Я помню это хорошо, потому что Давид Штеренберг рассказывал мне о той выставке в подробностях.

— Вы знали Штеренберга лично? — с наигранным восхищением воскликнула Марина.

— И Штеренберга, и Родченко, и Малевича, и многих других, — усмехнулась Арина Капитоновна. — Это было чудесное время — все бедные, голодные, но какой творческий подъём! Какие идеи! Собирались в мастерских, спорили до хрипоты, создавали новое…

Пока хозяйка предавалась воспоминаниям, Марина незаметно изучала её. Руки — сухие, морщинистые, но с ухоженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком. Одежда — строгий наряд из тонкой шерсти, явно импортный, но не кричащий. Украшения — старинные, дорогие, неброские. И манера оценивать собеседника — цепкая, профессиональная. Так опытный антиквар разглядывает вещь, прежде чем назвать цену.

— Вы, наверное, много интересного могли бы