Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

снова плохо сплю – прошло, по моим подсчетам, около трех дней с тех пор, как я нормально отдыхал в последний раз, – и мой разум сейчас не вполне в моей власти. Бессонница не стала невыносимее с того момента, как я сперва напился, а затем разбил лоб о стену в попытках вырубить себя, но случаются моменты, когда все, о чем я могу думать, – это предстоящее рождение моего ребенка, и тогда сон оставляет меня на несколько дней подряд.

– Ты серьезно так категорически против разговора со мной? – вопрошает Хелен, все еще выглядя расстроенной.

– Да, – говорю я. – Лучше уйди.

– Нет, – отвечает Хелен, внезапно приходя в негодование. – Это смешно. Ты отец моего…

– Хватит. Не говори таких вещей. Меня от них тошнит. Господи, Хелен. Ты ешь мертвых детей. Тебе запрещено заводить живых.

– Кто, интересно, наложил этот запрет – ты? – Она закатывает глаза. – Как я уже сказала, это совершенно другая ситуация. Это – мой ребенок, и он – особенный.

– Тебе нужно от него избавиться.

– Не буду я от него избавляться.

– Это же пустячная операция. Ты сама увидишь, Хелен, это сущие пустяки. Просто укол.

Она свирепо смотрит на меня, но выдает слабую полуулыбку.

– Ты что, цитируешь Хемингуэя[5]?

– Ага, – говорю я, отчасти впечатленный тем, что она уловила намек. – Это очень просто.

– Я – натальный врач, если ты забыл. Я знаю, как все работает. Кроме того, все равно уже слишком поздно. Поздний срок. – Хелен вздыхает, а затем снова улыбается. – Я все об этом знаю. Может, тебе просто не нравится мой живот? Ты не хочешь смотреть, как я набираю вес и превращаюсь в большого белого слона, правда?

– Хелен, это даже не смешно.

– Ты первый начал.

– Зачем ты здесь? – повторяю я простой вопрос.

Хелен опускает взгляд на свой раздутый живот и любовно потирает его.

– У нас кое-что общее есть, – говорит она. – Неужто ты не понимаешь? Дело не только в этом ребенке – у нас было что-то и до него. Мы с тобой одинаковые. Ты – единственный, с кем я могу общаться. И я… я скучаю по тебе.

Ах во-о-от оно что, Хелен. Пардон, схожу-ка я на улицу, проблююсь за углом, а потом – совершу харакири веткой дерева или чем-нибудь таким, сподручным. Я ненавижу все эти твои сентиментальные сопли. Это уже РЕАЛЬНО выше моих сил.

Потом, как будто Хелен может заглянуть прямо в мою испорченную голову, она говорит:

– Ладно, извини. Я знаю, тебе это не по нраву. Но… но это правда. И хотя иногда кажется, что ты лишь терпишь меня… я знаю, что тебе хоть немного, но нравится моя компания. Я имею в виду – ты же ходил со мной на свидание.

Она улыбается, а я хмурюсь.

– Да, ходил. Не знаю, зачем я на это согласился.

– У нас был секс…

– Тоже не совсем уверен, зачем это было.

Она снова вздыхает, снова потирает живот.

– Что было – то было. В этом что-то есть для тебя, я знаю. Ты что-то чувствуешь ко мне.

– Я на самом деле не знаю, как что-то чувствовать.

– Ты не знаешь, как это делается, но ты это делаешь. И я это вижу.

Мне нечем крыть.

– Перестань запирать дверь, ладно? Прошу. Я не буду… не буду приходить и беспокоить тебя чрезмерно, но у тебя нет причин избегать меня вот так.

– Сделай аборт – и сможешь навещать меня столько раз, сколько захочешь.

Хелен качает головой и встает.

– Мне нужно идти, – говорит она. – Пожалуйста, перестань запирать дверь.

Я не отвечаю.

Она поджимает губы, вздыхает в третий раз и уходит.

Я запираю за ней дверь.

37

Пару дней спустя Ник приходит ко мне домой около полудня, чтобы состричь арендную плату. Я протягиваю ему свернутую пачку банкнот, которую он разглаживает и пересчитывает прямо передо мной, хотя я живу здесь уже пять лет – и ни разу не обсчитал его. Надо думать, эту привычку он заработал, торгуя травкой – в таком-то бизнесе все друг друга норовят надуть.

– Ладно, парень, спасибо, – говорит он мне, и я уже собираюсь закрыть дверь, когда он останавливает меня. – Эй, подожди, я чуть не забыл – тот мужик был в баре прошлой ночью. Он хотел, чтобы я поблагодарил тебя.

– Какой мужик? – не понимаю я. – Поблагодарил – за что?

– Ну, тот мужик. Тот самый, ну. Который зашел, когда ты ко мне спустился – впервые за все гребаное время. Ну, бляха, когда это было-то… я тебе дату не назову, конечно, но это точно было, вот. Он тогда еще завалился и стал нам жаловаться, что ему жена рога ставит.

Ничего себе, тот мужик. Ну и дела. Тот, которому я посоветовал сделать своей гулящей бабе подарок. Он меня запомнил, как я и опасался. Мое присутствие стало ощутимым еще для одного человека, да еще и настолько ощутимым, что четырех или пяти месяцев – или сколько там вообще прошло? – оказалось недостаточно, чтобы сама память об этом разговоре стерлась. Он тоже был изрядно пьян, так что тот факт, что он вообще что-то помнил из той ночи, сам по себе поразителен.

– Что он сказал? – слабо спрашиваю я, на самом деле не желая этого знать.

– Сказал, что последовал твоим советам и дела у них с женой наладились. И, как я понял, теперь у них на подходе ребенок. Он сказал, что ты спас его брак и помог ему создать семью, и все это – ценой небольшой дружеской подсказки.

– Звучит как сильное преувеличение, – говорю я. – Зачем все так драматизировать.

Ник пренебрежительно машет рукой. При этом он чуть не роняет пачку наличных и уже в следующее мгновение поспешно засовывает ее в задний карман, выглядя взволнованным.

– Чувак, он на полном серьезе это говорил. Он даже не был пьян. Сказал, что теперь будет дарить ей цветы всякий раз, как приезжает в город из своих командировок, – может, она сменит гнев на милость. – Озвучив эту мысль, Ник почему-то хихикнул.

– Ну, я рад за него, – говорю я. – Извини, у меня дела.

Ник пожимает плечами, похлопывает себя по заднему карману, чтобы убедиться, что деньги все еще там, и затем спускается по лестнице. Я закрываю свою дверь и запираю ее на все шесть замков.

Что за фигня со мной происходит?

Я спасаю жизни, восстанавливаю браки и помогаю создавать семьи, черт возьми.

На ум тут же приходит Хелен. Хелен – и наш общий ребенок. Хелен – и наша маленькая семейка психопатов. Так