Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– И, ради всего святого, я международный бизнесмен, черт возьми. Я в стрессе и нахожусь под большим давлением. Есть потребности… У мужчин все по-другому, особенно у таких, как я. У меня есть оправдание. У нее – нет.

– Ага, ага, – говорю я, как болван, делаю пробный глоток зелья и снова кашляю. Мужчина просит у меня сигарету, и я протягиваю ему одну.

– «Лаки Страйк»? Ничего себе, кто-то еще курит такое старье, – кривится он, но кладет мою подачку в рот и прикуривает от модной «Зиппо», на которой что-то выгравировано – что-то, что я разобрать не могу. – Знаешь, – продолжает он, громко выдыхая через рот, – в последнее время она не носит обручальное кольцо. Ну, тут явно стоит насторожиться, понимаешь? Саму ее послушать – так это она «из-за работы» так поступает, такая у нее «специфика работы». Но как по мне, это все брехня собачья! Я даже не могу вспомнить, когда у нас в последний раз был секс. Когда я прихожу домой, она едва замечает меня.

– Ужасно, – говорю я, качая головой, а затем подношу свой бокал к губам – но решаю, что не готов к еще одному глотку напалма, поэтому ставлю его обратно.

– Мне кажется, я теряю ее, – омерзительно-слезливым голосом жалуется этот несносный тип, а потом резко становится угрюмым. – Что, мать твою, мне с этим всем делать?

Через несколько мгновений я понимаю, что он выжидающе смотрит на меня, явно требуя ответа. Тогда я говорю:

– Не знаю. Купи ей что-нибудь. – Ведь именно так американцы утрясают подобные дела, верно? Тратят деньги на всякую херню. Не знаю, насколько это помогает, и никогда узнать не стремился, но лучшего ответа мне все равно не придумать.

Мужчина медленно кивает, всерьез обдумывая мои слова, – вот потеха-то.

– Да, – говорит он, насупившись. Я как раз в этот момент набрал-таки полный рот зелья – и мне больших трудов стоит не заржать и не выплюнуть все это собеседнику в лицо. Тогда уж очередной драки точно будет не избежать. – Здорово ты это придумал. Хорошая идея. Ей давно бы уже новую машину купить. Старая, конечно, тоже ничего – на ходу… но ей, знаешь, перед коллегами не попонтуешься. В автосервис через раз гонять приходится.

– М-да, печаль, – говорю я, про себя повторяя: «Сраный ты мудозвон, прошу, прошу тебя, ПРОШУ, просто оставь меня, черт подери, в покое».

– С другой стороны, – продолжает он, – я не уверен, хочу ли проходить через все хлопоты по покупке автомобиля. Понимаешь, о чем я говорю? Это такая заноза в гребаной заднице…

Я не понимал. Я никогда не покупал машину. «Тойота» принадлежала моей матери и была одной из многих вещей, доставшихся мне после ее смерти.

– Купи ей цветы, – говорю я, думая о тигровых лилиях, которые принес Хелен. Интересно, стоят ли они все еще в вазе на ее столе? Интересно, почему меня это волнует. Я заставляю себя сделать еще глоток.

– Цветы, ага… да, это ты хорошо придумал, – отвечает этот тип, кивая более энергично и слегка улыбаясь. Он хлопает меня по спине и говорит: – Ты чертов гений, парень. Как хорошо, что ты мне попался. Нотаций не читаешь, говна не советуешь… вот приятно знать, что есть еще на свете порядочные люди. Давай-ка я тебе возьму чего-нибудь. Выбирай, дарю!

– С меня на сегодня хватит, – говорю я ему, чувствуя, как на лбу выступает испарина.

«Знаешь, я думаю, ты хороший парень», – сказала мне как-то Хелен.

Порядочный человек, по словам мистера Растрепанного Бизнесмена-Рогоносца.

Я весь в поту. Пора, на хрен, сваливать.

Я неуверенно встаю, бросаю двадцатку на стойку и бормочу что-то о проверке мониторов. Спотыкаясь, возвращаюсь к лестнице, поднимаюсь по ней, вваливаюсь в квартиру: совершенно измученный, будто смену отпахал… но сна – ни в одном глазу.

Я должен поспать.

Я подхожу к стене и упираюсь в нее ладонями, затем начинаю биться в нее лбом со всей силы, на которую только способен. Кровь вскоре заливает мне глаза, но я все равно продолжаю колотиться башкой. Зрение расплывается в какую-то серую с кровавыми прожилками кашу – и наконец туннелируется, унося меня по какой-то зеленовато-желтой трубе, а потом и вовсе исчезает. Все ускользает, темнеет. На мой мозг милостиво опускается непрошибаемо-черный занавес.

35

Я просыпаюсь только в восемь часов следующего вечера. Чувствую себя прекрасно, будто всласть поупражнялся с хорошенькой, нормально сохранившейся покойницей. Я встаю, тянусь руками к потолку, смотрю на улицу – на блеклую палитру красок подступающей осенней ночи.

Моя голова ясна. Я снова могу думать.

И есть вещи, о которых я должен подумать.

36

Хелен продолжает пытаться заговорить со мной, а я все так же ее избегаю. Как-то ночью я натыкаюсь на нее в коридоре во время одного из своих обходов, поэтому поворачиваюсь и бегу в другую сторону. В иной раз вечером она выходит на улицу, когда я курю, мгновение смотрит на меня, а потом просит сигарету. Я размазываю свой бычок подошвой по земле, затем молча захожу внутрь. Она пытается преградить мне путь, но я проскакиваю мимо нее.

Некоторое время все продолжается в том же духе – этакая жалкая игра в кошки-мышки, за исключением того, что кошка оказалась беременна ребенком мыши. Проходит месяц, затем второй, третий и, наконец, четвертый. Ранние зимние холода дают о себе знать. Мне все лучше удается избегать Хелен, но я наблюдаю за ней на мониторах. Ее живот все заметнее выпирает. Некоторые медсестры начинают легкомысленно класть руки ей на живот. Я никогда не понимал этой странной привычки в женских кругах.

Однажды ночью я погружаюсь в легкий полусон, читая «Зонт» Уилла Селфа (это трудное и громоздкое чтение даже для меня), а когда просыпаюсь, Хелен сидит рядом и наблюдает за мной. Небольшая выпуклость ее живота вблизи выглядит еще более тревожно. Я даже не могу перестать пялиться на это явление. Ее грудь тоже стала больше, но меня это не волнует.

Ее чрево… чертово чрево и дьявольское отродье в нем…

Хелен кивает на книгу у меня на коленях.

– Я рада, что он тебе нравится, – говорит она. – Селф – мой любимый автор.

– Ага, – отвечаю я. – Рад знать. Что тебе нужно? И как ты сюда попала?

– Ты дверь оставил незапертой. – Она определенно задета бесцеремонной черствостью с моей стороны, и я чувствую слабую, нежеланную боль где-то внутри себя, под сердцем.

– Вот же… – процеживаю я сквозь зубы. – Вот же хрень. – Я