Письмо в Лабиринт - Дмитрий Печкин

Мне, однако, мысль про Грецию не показалась ужасной. Настроение чуть-чуть исправилось, и я сказал:

– Я никогда раньше не был в Греции.

– Аэропорта нет, – пробормотал Рыжий, – придется из Салоник пилить… Джамаль, а у нас будет там переводчик с греческого?

– С вашего разрешения, Герман Богданович, я знаю греческий, – вдруг сказал загорелый молодой водитель.

– Джамаль, отмена. Пусть нам выколотят еще один билет на имя…

– Александр Вуул.

– Вуул, Александр... Ты что – грек?

– Отчасти, – ответил водитель весело. В зеркальце отразились один черный глаз и симпатичная улыбка.

– Паспорт с собой?

– Обижаете!

– ...Нет, на тот же рейс. Ну, ты же профессионал!.. Ну, постарайся, дорогой. Ну, значит, в тот же класс. Ты таксист? – спрашивает он у водителя.

– Я из вашей службы безопасности, Герман Богданович.

– Серьезно? – говорит Рыжий, не поднимая глаз от андроида. – Артем Борисыч, ты здесь? Что скажешь про нашего водителя? Ну какого, который нашу машину сейчас ведет, что ты как не знаю… Ага… Угу… Он сам..? Нет, просто я его не помню. Это ты его нанял? Впрочем, наплевать. Джамаль, ты понял, да? Возьми его данные у Тарасова.

В лобовом стекле замаячила толчея машин у пропускного пункта аэропорта.

3.

В аэропорт мы вошли через какую-то маленькую дверь и долго шли по изгибающемуся коридору. По дуге миновали полный суетящихся людей зал с рамками за полупрозрачной перегородкой (только мелькнула надпись на красном: «Priority check-in»), а потом снова пахнуло ветром, коридор превратился в изогнутую кишку с подрагивающими стенками, и нам из закругленной двери самолета пластиково заулыбалась стюардесса. Все это – от входа в аэропорт до того момента, когда нас поместили в салон (с такой предупредительностью, как будто мы были слабоумными) – заняло минут десять. Даже на Моргана это произвело впечатление.

Мы сидели в креслах маленького комфортабельного салона, чем-то похожего на приемную дорогого психотерапевта. Маша рядом со мной молча смотрела в иллюминатор, Рыжий с хлюпаньем дул энергетик из пестрой банки. Я сразу начал задремывать в мягком нутре роскошного кресла. Морган вполголоса допытывал о чем-то симпатичного загорелого водителя по имени Александр, который нечаянно влип вместе с нами во всю эту историю. Тот сидел, примостившись в одном углу сиденья, смущенно улыбался, отвечал односложно и явно чувствовал себя не в своей тарелке.

– Значит, ты жил в Греции?

– Да, несколько лет, в детстве. Отец служил в безопасности диппредставительства, а потом мы вернулись…

– Почему вернулись?

– Его перевели, а потом он погиб… очень быстро, еще при первом Мариуполе.

– А ты почему не служил?

– Я служил, – ответил Александр. – Я стоял в оцеплении в Эммауссе, когда мы подписали капитуляцию.

– Вот как, ты называешь это капитуляцией?

– А как еще это можно назвать?

– И что ты о ней думаешь?

– Я думаю, что мы предотвратили Третью мировую, – сказал Александр отрывисто. Его голос изменился. – Я думаю, хорошо, что хоть у кого-то хватило для этого ума.

Я приоткрыл глаз. Александр сидел, набычившись и крепко сцепив руки, застенчивость с него как ветром сдуло. Чтобы делать такие заявления в лицо человеку с внешностью Моргана, необходима определенная смелость. Или клинический идиотизм, но на идиота Александр вроде не очень походил.

– Вот как, – сказал Морган. – Значит, ты думаешь, что мы ее предотвратили.

Воцарилось молчание, а потом Баламут сказал недовольно:

– Отвали от него. Тарасов у меня не нанимает кого попало.

– Да, я вижу, – пробормотал Капитан.

4.

Все снова помолчали. Пластиковый голос стюардессы деликатно пропел:

– Шампанского, господа?

– Нет, погоди, – сказал Морган. – А принеси нам лучше боллы. Сможешь?

– Хорошо, конечно, – тут же пропела она, не переспрашивая.

Потом что-то негромко звякнуло. Я проснулся. Рыжий – в его руках не было телефона – сурово сдвинув брови, в упор изучал налитый на два пальца крупный стакан с тяжелым дном (нам тут дали стеклянные стаканы?) Морган из маленькой фляжки налил второй такой же стакан и протянул Маше. Она принюхалась и отстранилась с отвращением:

– Фу, какая гадость!

– Отчего гадость-то, – задето сказал Морган. – Односолодовый! Островной! Саша, хочешь?

– Не откажусь, – с удивлением ответил Александр. Морган протянул ему стакан. Александр осторожно принял, покачал, сделал пару глотков, и его лицо стало задумчивым и отрешенным. Рыжий втянул носом воздух, со вкусом выпил и зажмурился от удовольствия.

– Ваша киска купила бы виски! – жмурясь, провозгласил он.

– Понятно теперь, почему у вас всех печень такая изнеможенная, – заключила Маша, разглядывая их. – Кроме тебя, Митя.

– Мне нельзя пить, – сказал я. – У меня и справка есть.

Кстати, о справках: до вылета мне надо было сделать еще кое-что.