Как жить богом - Михаил Востриков

— Выглохтал? Слава Богу! Теперь хоть можно разговаривать по-человечески.

— Слушай, Юрка, только честно! А Сэнсей тоже врет? Ну хоть иногда?

— Да все врут, брат, можешь быть уверен.

— Так уж и все?

— Все как один. Только это не имеет никакого значения, потому что никто никого все равно не слушает.

— Хорошо сказано, однако!

— Это к сожалению не я, брат. Это называется «закон Либермана».

— Которого Либермана?

— А хрен его знает, брат.

СЦЕНА 22/7

Философия

Галдят как всегда, будто ничего особенного не случилось. Ни о чем и обо всем одновременно. О фигурном катании. О последнем сериале. О ценах на нефть. О литературе разумеется. И о философии. Все испокон веков обожают погалдеть насчет литературы и философии.

— Я давеча полистал Ясперса, «Философскую автобиографию», и ничего, ну ничегошеньки оттуда полезного не почерпнул. Кроме того, что Хайдеггер был нацистом. Откуда немедленно следует — в каждом море Ума обязательно найдутся острова Глупости. Но это я знал и раньше.

— Это Гильберт, кажется, сказал про какого-то бедолагу: «У него не хватило воображения для математики и он стал поэтом». Погорячился великий человек. Тут дело ведь не в количестве воображения, а в качестве. Это все равно что сказать про Беккенбауэра — у него не хватило силенок чтобы стать тяжелоатлетом и он пошел в футболисты.

— А кто такой Беккенбауэр?

— О боже! С кем мне здесь приходится общаться!

— Я давеча в одном доме уговаривал тараканов. Девчушка. Лет шестнадцати, очаровательная, как умывающийся котенок. Я стал ее клеить. Вижу, не врубается. Я спрашиваю: «Вы что, не знаете, кто такой Брэдбери?». «Знаю, — говорит, — психиатр»

СЦЕНА 22/8

Некоторые

Галдят впрочем не все. Тенгиз по-прежнему остаётся мрачен и молчалив. Глотает охлажденную водку, запивает минералкой совсем не закусывая. Смотрит в пустую тарелку, а когда поднимает глаза, выпуклые, мрачные, с тяжелыми красными веками, мало кто выдерживает этот взгляд. И красив он и страшен и великолепен одновременно, словно врубелевский демон.

«Красавец, здоровляга и уж наверное не еврей»

«Дрянь дело, — думает Богдан, поглядывая украдкой на Тенгиза, — Видимо совсем ничего не получается. Видимо кусок этот нам не по зубам. А может быть у него просто что-нибудь опять не ладится с княгиней Ольгой? Впрочем княгиня просто терпеть не может нашу Маришку, вот почему ее здесь и нет. И не надо. Господь с ней, без нее даже лучше»

А Маришка здесь есть. Как всегда очаровательна словно умывающийся котенок. Васильковые глаза. Грудной с хрипотцой голос. И чудный смех которым она награждает словно орденской лентой. Своих дорогих паршивцев. Своих любимых мальчиков. Она точно знает что мальчики не подведут. Никогда не подводили и теперь не подведут. А если кто-то дрогнет, она тут же окажется рядом и подставит плечо. Или улыбнется ему. Или просто скажет:

— Я здесь!

«Откуда в ней эта непостижимая вера в нас? — думает Богдан, — Ведь мы же абсолютно бессильны перед мерзостью и злобной силой. Я не говорю уж про гангстеров и про сексотов. Перед обыкновенным хулиганьем бессильны! Вот ты, Благоносец хренов, — можешь ты отбиться от пары гопников? Дать им в рыло? Заехать гадам по яйцам? Правильно, нет, зла не хватит. А она все равно в нас верит. И эта вера дорого стоит. Как любовь. Как здоровье. Как талант. Неужели мы и в самом деле лучше чем выглядим? „В конце концов, все зависит только от нас самих!“ — говорит Сэнсей. Увы. В том-то и дело. Но я бы предпочел, чтобы все зависело от кого-нибудь понадежнее»

СЦЕНА 22/9

Вадим

А герой дня Вадим бледен и глаза у него красные. Хлопотливый Матвей его опекает. Настоятельно пододвигает закуску, бегает в кухню за минералкой, подбирает за ним падающие на пол вилки-ножики. Видимо фундаментально и основательно удивляет его Вадим своими фокусами и Великий Математик уже и не знает теперь, чему еще ему следует удивляться.

— М-м-м! Маришка! Хрум-хрум. Какие гренки! Божественно!

— Слушайте! Прекратите жрать. Боба еще нет!

— Боба ждать, знаешь… Боб человек подневольный, когда отпустят, тогда и придет. И ни минутой раньше.

— Ты только закусывай, пожалуйста. Я тебя умоляю, Вадим, не надирайся. Подожди.

СЦЕНА 22/10

Суть дела

Дзынь-дзынь-дзынь — ножом по краю рюмки.

Это Тенгиз. Решает что пора и возбуждается к действию.

— Господа! Леди и джентльмены! Внимание! Вы что сюда, жрать пришли? Прекратите обжираловку, блин! Сначала, дело!

— Вот именно! — это Вадим. Он на взводе и уже даже с перебором, — Объявляется дело Вадима Христофорова, погоняло «Резалтинг-форс»! Пр-рашу! Вот стою я п’р’д вами словно голенький.

— Да помолчи ты ради Бога! Отдай стакан! Не умеешь пить, жопа с ручкой, совершенно.

— Д-да! Но зато я умею напиваться!

— Тихо! Заткнитесь все! Начинаем. Обстоятельства дела всем известны? Я полагаю, всем.

— Вове не известны.

— Вова перетопчется. Я к дедам обращаюсь, все в курсе?

Деды в курсе. Все. Некоторые слышали эту историю уже неоднократно, и от Вадима, и друг от друга. Всем и все понятно. Но никто не знает, что надо делать.

— У меня вопрос к Димке, — говорит Богдан, — Они прорезались последнее время? Или нет?

— Откуда мне знать, — говорит Вадим, пьяно растягивая слова, — Они у меня телефон пр-р’слушивают, суки…

— Когда ты их видел в последний раз? — терпеливо настаивает Богдан.

— «Не в этой жизни…» — Вадим истерически хихикает.

— Отстань от него, — говорит Богдану озабоченный Матвей, — Что ты пристал к человеку? Не знает он ничего больше. И не соображает.

— Вижу-вижу, — говорит Богдан и замолкает.

«Ничего у нас не получится, — думает он, — Мы либо безразличны, либо бессильны. Бессильные мира сего. Но вот что поразительно, ведь я кажется завидую ему. Он нужен кому-то, или мешает кому-то, или может быть кому-то полезен. Представляет собою некую ценность. Причем похоже немалую. А я пуст и никому не нужен.»

Сюжет 23. Различные мнения

СЦЕНА 23/1

Вадим

Вадим между тем стремительно надирается. Матвей хватает его за руки, отбирает стакан и отставляет подальше бутылку. Ничего не помогает. Кажется он буквально цель перед собою поставил надраться вглухую. Как можно основательнее и как можно быстрее.