Страх и его слуга - Мирьяна Новакович

— Эй! — шепотом произнес незнакомец.

— Эй! — дружелюбно ответил я.

— Хозяин, это я, Новак.

Вот болван! Как же он меня напугал!

— Что тебе нужно?

— Ничего, я вышел покурить и пройтись. Не могу заснуть.

Он подошел ко мне и продолжил приглушенным голосом:

— Я еле узнал вас. Думал, что это вампир.

— Сейчас покажу тебе вампира! — замахнулся я на него.

— Не надо, хозяин. Вот, смотрите, у меня для вас кое-что есть.

— Что?

— Немного гашиша. Обменял у гайдуков на вирджинский табак.

— Вот как? Откуда у них гашиш?

— От гайдуков из Турции.

— Ладно, давай сюда.

Мы отошли в сторону и уселись на брошенное старое колесо под большим дубом. Закурили гашиш. Курили долго, молча. Небо продолжало месить тесто, никудышная лепешка для меня, любителя поговорить, десятистопными строфами прокричать. И пропахать борозду по своду неба, прочерченную рукой собеседников, которых не соединить.

— Голуби, — сказал Новак, которого уже повело.

А я — все никак. Какие голуби? Святой дух? Здесь?

— Голуби, вон, я видел, — повторил мой слуга, окутанный дымом.

— Да какие такие голуби?

— Скандаруны. Вот какие. Скан-да-руны.

— Скан-да-руны, — повторил я по слогам, но не метрически. Метра пока нет, все еще аршины.

— В Искандеруне скандарун. Скандарун в Искандеруне.

— Как? Как это так легко шиворот навыворот.

— Рёва-корова.

Я залепил ему пощечину:

— Давай.

— Нет. Я мал да удал.

— Удал да не дал. Сосредоточься в среду, хотя сегодня утро, пятница. Может, и четверг. Что такое скандарун?

— Голубь.

— Ага. Ясно, голубь… А не был ли и ты переодетым, а? На маскараде? А?

— На маскараде все переодеты. Вот.

— Дело слуги — прислуживать. А не переодеваться.

— Ладно. Сейчас, только посплю чуток.

На небе ничего. Облака, везде. Луна там, где есть, а Утреннюю звезду я сам ухвачу. Те, двое, знают. Знают, а я не знаю. И их нет, чтобы спеть мне. Тихо, прекрасно, на ухо, на дубе.

— Просыпайся! Просыпайся! Ну же!

Тяжеленная, обкуренная скотина. Сейчас я его ногами помассирую. Это полезно для здоровья, даже лучше, чем японский массаж шиацу среди цветущих вишен у подножья Фудзиямы и так далее.

— Давай, скандарун. Запевай.

— Скандарун голубь, летит, летит, лет, лет, божья коровка.

Заснула божья коровка. Заснул дьявол.

3.

Когда я проснулся, была ночь. Голова болела. Я толкнул Новака:

— Вставай. Хватит спать. Давай.

— Ладно, ладно. Вот, уже встаю.

— Скандарун! Быстро рассказывай, мне нужно срочно вернуться в лачугу.

— Скандарун?! Откуда вы это взяли?

— Ты начал рассказывать. Перед тем, как заснул.

— Заснул?!

— Разумеется, ты заснул. Если сейчас ты проснулся, то сам подумай, что произошло перед этим.

— Я заснул.

— Точно.

— Но от гашиша никто не засыпает. Наверняка к гашишу что-то было подмешано. И к тому же гайдуки мне сказали, чтобы я обязательно дал и вам покурить.

— Уж не те ли два «р»?

— Да, а откуда вы знаете?

— Я все знаю. Рассказывай, скандарун.

— Я когда-то, в Белграде, занимался голубями. Почтовыми. И помню, как-то появился один турок со своими голубями. Это были скандаруны. Они так называются, потому что происходят из Искандеруна…

— Искендрии?

— Не знаю, сейчас это не важно. Эти голуби есть только в северной Африке, и турецкая армия использует только их. А знаете, как они их тренируют? Мать увозят в открытое море и там выпускают, чтобы она сама нашла своих птенцов. И каждый раз увозят все дальше и дальше к середине Средиземного моря.

— Я смотрю, ты все еще под действием… так и что с этими скандарунами?

— Да ничего, кроме того, что я их видел здесь, в — Белграде, в крепости. Там, наверху, рядом с цистерной есть голубятня.

— Значит, ты говоришь, их использует турецкая армия?

— До сих пор в христианских руках я их не видел.

— Хорошо, хорошо. Отлично. А теперь ступай назад.

И я направился к хижине. Никто пока еще не вставал, и я смог незаметно вернуться на свое место.

В конечном счете, мое бдение оказалось небесполезным. Довольный, я накрылся с головой. И проспал до первых петухов, кто только их, поганых, выдумал!

4.

Барон очнулся, к нему вернулась способность отдавать приказания, и он начал пользоваться ею в полную силу, требуя от слуг как можно скорее собираться в дорогу. Как будто мы куда-то опаздывали. Слуги растерялись, они всегда теряются, когда им приказывают что-нибудь делать, они то и дело сталкивались друг с другом, роняли вещи. Во всем этом вообще не было бы ничего страшного — в конце концов, к бестолковой прислуге мы все привыкли, — если бы не одна действительно несчастливая случайность: по чьей-то неловкости перевернулся шкафчик, в котором находились банки с китайскими специями.

А вся их кухня строится на специях. Специях и мелко нарезанном мясе. Обычным людям китайцы нож в руки не дают. Мясо должно быть заранее мелко нарезано. Граф Шметау все знал об этом, а китайские императоры веками следили за тем, чтобы для их подданных мясо было нарезано загодя, благодаря чему удавалось предотвращать такие позорные события, которые имели место в Англии и Голландии, а теперь, можем добавить, и во Франции. С такой системой правления мог совладать только тот, кто отменил бы мясо совсем или повелел бы резать его еще мельче. Но разумеется, добавлял тут Шметау, китайцы готовят еду для каждого отдельно, у них нет больших котлов и сковород, каждый китаец знает — то, что он ест, приготовлено именно для него, и это помогает ему не думать о том, что мясо было нарезано заранее.

С другой стороны, такой народ, как сербы, из всех столовых приборов знаком только с ножом, и каждый им режет что-то свое. При этом постольку, поскольку едят они все из одного котла (в отличие от китайцев), все хватают сколько сумеют, и никто не знает, что предназначено именно ему. Естественно, делал вывод Шметау, у сербов разумные власти должны были бы обещать народу или ножи, или котлы большего размера.

Но, продолжал Шметау, несмотря на это, у сербов и китайцев есть нечто общее, а именно — понимание того, что властители оценивают жизнь каждого из них дешевле, чем зерно гнилой фасоли, ввиду чего и они сами ценят свою жизнь так же низко. Но объяснить это с помощью столовых приборов и кулинарии он не умел.