Блаженная Мэри - Стивен Волк

— Если твой бывший любил наряжаться с местными фольклорными танцорами, я бы сказал, это еще больше повод забыть этого засранца начисто.

— Ты не понимаешь про Мари Ллуид.

— Нет, не понимаю. Честно, никогда о ней не слышал. Что это, какой-то старомодный, чокнутый валлийский обычай?

— Не будь снисходительным засранцем.

— Я не такой. Я хочу знать. Расскажи, — говорит он, доливая себе вина. Бутылка дорогая, и он намерен насладиться ею, даже если она держится за воду.

— Он не уникален для этих мест. Его исполняют по всему Южному Уэльсу в разных формах. В Пенхаводе свой вариант, но в основном конек ходит от дома к дому, выпрашивая, я полагаю, можно так сказать.

Он накалывает вилкой немного индейки с блюда. Протягивает ей. Она морщится, будто это потенциально ядовито.

— Когда мы в детстве слышали музыку и видели, что она  вышла, это нас ужасало.

— Она?

— Да, она. Кобыла из простыни. Мы с двоюродной сестрой вбегали внутрь с криками: «Мари Ллуид, Мари Ллуид идет!» — и закрывали все двери и окна и прятались под кроватями, пока она не уходила.

— Боже. Ты видела это в детстве?

— Не в упор. Я слышала стук и пунко  — это перекличка стихами — и слышала клацающие челюсти. Слышала, как мой отец приглашает их закусить и выпить. Это все были его друзья.

— И все же это должно было быть ужасающим.

— Так и было. Ты не родом из Пенхавода, если тебе не снятся кровавые сны об этой штуке. Мне снилось.

— У нас в Ковентри самое большее — Леди Годива и Подглядывающий Том, и я думал, что это чертовски странно. Он надеется, что она улыбнется, но она не улыбается. Она едва притронулась к еде, а соус стынет.

— Это всегда происходило на Рождество. Суть в том, что кобылу в ее путешествии сопровождает группа мужчин. Один несет голову, предводитель, которого называют «Сержантом», «Весельчак», который играет музыку, и двое типа «Панча и Джуди». Они стучат в дверь и требуют впустить Мари Ллуид. Делают это через песню. Ожидается, что ты откажешь им во въезде в стихах, и две стороны состязаются, пока кобылу не впустят, и она не дарует дому удачу на предстоящий год. В обмен на еду и выпивку.

— Боже мой.

— Серая кобыла... Это и означает. Мари Ллуид.

— Зачем же пытаться не пустить ее, если она дарует удачу?

— Я не писала сценарий. Прости, если легенда не имеет чертовского смысла.

Он вздыхает.

— В любом случае, хозяин всегда проигрывает, и кобылу впускают. Эта лошадь из преисподней, которая клацает и учиняет пакости, судя по всему, со времен Темных веков.

— Ты много о ней знаешь.

— Это было частью моего детства. Всех наших детств. Его детства тоже.

— Твоего бывшего.

— Да, моего бывшего. Его отец был Мари Ллуидом, когда мы были детьми, и я чертовски уверена, что его сын — нынешний. Почему бы и нет?

— Ты точно знаешь, что он все еще здесь живет?

— А где же ему еще быть?

— Может, он свалил из этой дыры, как и ты?

— Нет. Я знаю, что нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю, ладно?

Он спрашивает, не доест ли она, и она качает головой. Говорит под нос, что ей жаль. Он говорит, что ничего страшного. Соскребает ее объедки в мусорное ведро, зная, что вид этого заставит ее чувствовать себя виноватой. Он старается не злиться. Его стакан нуждается в новой порции. В бутылке остается дюйм, и все.

— Слушай, я не понимаю, почему ты так переживаешь, — говорит он. — Во-первых, мы на чертовой горе. Им будет лень сюда подниматься. Зачем?

— Ты знаешь, зачем. Если только ты не полный идиот.

— Во-вторых, ты сама сказала, что это невинный рождественский ритуал с незапамятных времен. Просто способ подать милостыню бедным. Как колядование. Ты же не боишься, что колядники придут к двери, да?

— Не выставляй меня...

— Ну, что они такого плохого сделали в пабе?

— Ты знаешь, что они делали. Ты видел, что