Блаженная Мэри - Стивен Волк

— Нет. Не видел. Просто скажи мне. Чего ты боишься?

— Это продолжается с Сочельника до Крещения. Вот чего я боюсь. Я боюсь, что они придут сюда. Я боюсь, что он  придет сюда.

— И что?

— И что? — Ее глаза пылают на него. — Ты бы впустил его?

— Нет, конечно нет. Этот идиот не подойдет ни к тебе, ни к нашему ребенку. Пусть отвалит.

— А сможет ли он?

— Да. Я заставлю его.

— А если не сможешь?

— Что значит, если не смогу?

— Ничего, — говорит она, поднимаясь со стула. Одного из шатких стульев для столовой, которые были в доме с ее рождения. Стулья казались огромными, когда ей было пять, и ни мысли о мальчиках или младенцах в голове. — Я пойду полежу.

— Ты только что встала.

— Я на восьмом с половиной месяце беременности. Я устала. Веришь или нет. И могу делать что хочу.

Он выдерживает тактичный час, маринуясь в собственном соку, затем поднимается проверить, как она. В спальне еще холоднее, чем внизу. Они привезли новое постельное белье, но пыль въелась, как и воспоминания.

— Принести тебе чего-нибудь? Тебе плохо? Ничего не случилось? Позвать врача?

Она качает головой, глаза красные от слез. Ясно, что не хочет разговаривать. По крайней мере, с ним.

— Просто расслабься, вот и все, что я хочу сказать.

Он наклоняется и целует ее в лоб. Она теплая. Он кладет руку на ее живот, и она придерживает ее там.

— Когда я только приехала в Лондон, я провела целый день в Британском музее, пытаясь выяснить, откуда она взялась, но, кажется, никто не знает.

— Не то чтобы ты была одержима.

Она отстраняет его руку.

— Мне интересно.

— Нет, не интересно.

— Интересно.

Она вздыхает.

— Затеряно в туманах кельтской мифологии, — говорит он. — Языческое, полагаю.

— Не знаю. Хотя часовня и методизм пытались его запретить, судя по всему.

— Конечно, пытались. Пропагандируя собственную суеверную чушь. Распишись здесь за новую улучшенную порцию мути.

— Не надо.

— Извини. Извини.

— Я не знаю, дохристианская ли она вообще. Одна история гласит, что она символизирует серую кобылу, которую выгнали из конюшни в Вифлееме, чтобы освободить место для младенца Иисуса. Говорят, кобыла скиталась, но не могла найти пристанища и в итоге родила своего жеребенка в пустыне, совсем одна.

— Да уж, ну— о, Господи, — говорит он, внезапно почувствовав едкий запах гари. — О, черт.

Он открывает дверцу духовки, и оттуда показываются почерневшие остовы. Выкатывается клубящийся шар дыма, цепляясь за потолок и нависая над комнатой, как грозовая туча. Таймера не было, но он думал, что запомнит. Ну, знаешь, что сделала мысль, как говорила его мама. Не спасти. Полезны разве что как пушечные ядра.

— Признаюсь, — говорит она, когда спускается вниз к печальному зрелищу. — Мне никогда не нравился рождественский пудинг.

Она широко раскрывает руки, и он с благодарностью принимается в них. Она обнимает его.

— Все будет хорошо, — говорит он.

— Что будет?

— Все.

Она остается в халате. Платье, которое он купил ей на Рождество, лежит перекинутым через спинку проеденного молью дивана. Он хочет, чтобы она примерила его, но не смеет попросить. Так проходит этот день. Он моет посуду, выжимая последний пук из Fairy Liquid, а она вытирает изношенным кухонным полотенцем со следами ожогов. Затем они сидят и смотрят «Двух Ронни»  и «Спецвыпуск Моркома и Уайза»  с Глендой Джексон, Андре Превином и Ширли Бэсси.

Фейерверки озаряют небо снаружи. Он открывает шторы и смотрит, как они вспыхивают и освещают сад красным и зеленым. — У кого-то день рождения, — шутит он, учитывая, что Рождество.

— Смешной.

— Иди посмотри. — Он протягивает руку.

Она качает головой, большой шар ее живота приковывает ее к обивке. Вытянувшись на диване, как выброшенный на берег морской свин, положив ноги на один из подлокотников. Он встает на колени, считает ее поросят и целует их по одному. Проводит языком по ее стопе, как бы лизала собака. Она вздрагивает от ощущения, слегка отдергивается, делая вид, что ей неприятно, но