Двери паранойи - Андрей Дашков

Моему появлению Фариа нисколько не удивился. Только приветственно осклабился, однако при этом его глаза оставались такими же холодными, безжалостно ясными и пустыми, как всегда. Или слишком непохожими на человеческие, чтобы я мог понять то, что выражал их взгляд. Я открыл было рот, но старик опередил меня, сразу же переходя к делу:

– У тебя есть двенадцать минут. Раздевайся!

Я никогда не был стеснительным парнем, а синюшная массажистка смущала меня не больше, чем голубь. Я по-быстрому отклеил от себя рваные шмотки, оставшись с кольцом на мизинце и цепью на шее, и залез в ванну, прогретую до вполне приемлемой температуры. Не забудьте, что сверху все еще накрапывал дождик, – контрасты были впечатляющие. Ножик я на всякий случай положил поблизости от себя. При виде моего вздувшегося и тугого, как барабан, живота Фариа не обнаружил ни малейшего удивления.

Блаженство…

Я погрузился в воду с головой, соскабливая с себя грязь и дерьмо. Где вы теперь, свиноматки? Мне вас так не хватало! Вы были старательны и умелы. Я вспоминал о нашем совместном купании с ностальгией…

Вынырнув в очередной раз, я увидел, что страж пивных бутылок уже очухался и с унылой рожей принялся за работу истопника, а Фариа набросил на плечи свою белую хламиду и нагревает над огнем лезвие ножа. Мне сразу все стало ясно. Даже зубы заныли от нехорошего предчувствия.

– Дайте хотя бы косяк потянуть, что ли… – попросил я жалобно.

На алкогольную анестезию здесь рассчитывать, по-видимому, не приходилось.

– Нельзя, – сказал Фариа с равнодушием опытного коновала. – Скоро придется побегать.

К последней фразе у меня не нашлось печатного комментария. Сколько можно бегать? И есть ли в этом смысл? Когда-то мы вдоволь набегались с Клейном, а результат все равно был плачевным.

– Вылезай! – скомандовал Фариа, и я оказался голым под ледяным дождиком. Почти сразу же я посинел, словно спелый баклажан. Меня затрясло. Если сегодня я не схлопочу пулю от Виктора, то уж воспаление легких – как пить дать.

Фариа, не оборачиваясь, жестом поманил к себе свою проспиртованную ассистентку. Та швырнула мне какую-то тряпку, больше похожую на собачью подстилку, чем на полотенце. Однако всю свою брезгливость я растерял несколько часов назад. Еще один жест благодетеля – и угрюмый истопник с фонарем под глазом притащил мне одежду и обувь. Старую, рваную, но по крайней мере не пропитавшуюся дерьмом.

– Откуда? – спросил я вполголоса.

– С кладбища, – коротко ответил он и показал мне четыре пенька, оставшиеся от его передних зубов. Улыбка? Черный юмор? Я не был в этом уверен.

Потом я перевел взгляд на лезвие ножа, отливавшее в пламени всеми оттенками красного. Оно было тупым и зазубренным.

Фариа встал и усадил меня на табурет. Капли дождя с шипением испарялись, попадая на темнеющий клинок. Шлюшонка подкрадывалась сбоку с каким-то прутом в руках. У нее были лиловые мешки под глазами, отчего она смахивала на рептилию. Может, она собиралась милосердно двинуть меня в висок, чтобы облегчить мои страдания?

– Придется немного потерпеть, сопляк, – сказал Фариа. – Беатриче тебе поможет…

(«Беатриче»! Я чуть не свалился с табурета. Ну дает, старый маразматик!..)

– Верка я, Верка! – прошептала «сестра милосердия», приблизившись ко мне вплотную. Она покрутила у виска грязным пальцем, очевидно, намекая на странности моего седовласого приятеля, и приоткрыла для обзора свою ротовую полость, усеянную умопомрачительными язвами и волдырями. Косяк намертво сросся с ее нижней губой. Зубов у нее осталось немного, зато все были накрыты стальными коронками. Вдобавок от Верки разило дешевым одеколоном.

Она схватила меня за подбородок своей неожиданно сильной клешней. Эта тщедушная уродина обладала хваткой бультерьера.

– Скажи «а-а-а», – попросила Верка по-хорошему, и я предпочел не рисковать.