Кошмар под Новый год - Елена Усачева

Я прислушался и не услышал ни одного звука, если не брать во внимание отчетливый стук моего сердца и прерывистое дыхание Алика.

– Да послушай… Ну, слышишь?

На этот раз я услышал. Шаги наверху. Сначала чуть слышно, а потом все громче и четче. Словно выбивали чечетку.

– Отсюда надо уходить, – запаниковал Алик. – Мне, черт побери, все эти штучки не нравятся. Я… боюсь… До чертиков боюсь…

– Я тоже.

– Тогда идем.

– Куда? Дверь же… замурована, – поежился я.

– Полезли в окна. Выбираться же как-то надо.

Я подошел к окну, мысленно подготавливая себя к новому грохоту или к выстрелу.

– Алик.

– Что?

– Посмотри на окна.

Алик посмотрел.

– Вижу. Чертовщина какая-то. Замурованы… – обреченно сказал Алик, рассматривая прочную кирпичную кладку. Он провел пальцем по инею. За пальцем осталась талая дорожка, которая через секунду вновь заиндевела. – Но ты же помнишь, как молния сверкала? Че-рез окно мы отблески видели…

– Помню… Я все помню: и молнию, и ставни, и дверь, на которую я упал, будь она неладна.

– Она и так неладна, – пошутил Алик. Но я не рассмеялся. Мне было не до смеха. Мною владел животный страх.

Стоя у замурованного окна, я не мог поверить в то, что еще совсем недавно сидел в машине, укутанный пледом, и слушал веселую новогоднюю песенку, льющуюся из папиного мобильника. «Нормальные» события казались нереальными и… ненормальными.

Алик словно подслушал мои мысли и полез в карман за телефоном. Нажал на кнопку. Ничего. Дисплей не светился.

– Это еще что за новости… – изумленно протянул друг. – Телефон совсем не работает. Черт…

– Может, батарейка села? – предположил я.

– Да нет, она не могла сесть – перед отъездом я телефон заряжал. – Алик снял с телефона батарейку, зачем-то подул на нее и вставил обратно. – Нет… Все равно не работает. А ну-ка, достань свой.

Я взял свой телефон. И тут же бросил его на пол.

– Ты чего? – удивился Алик.

– Прикоснись к нему…

Алик пожал плечами и взял в руки мой телефон. И тоже отбросил его от себя, как ядовитую змею.

– Ну и дела… Холодный, как лед… Хотя нет, лед по сравнению с ним – горячая картошка. Что же с трубкой случилось? – озадачился Алик.

– Не знаю. Я ничего не знаю.

– И я. Вот черт, – чертыхнулся Алик.

– Хватит говорить «черт». Надоел уже, – нервно сказал я.

– Черт, – произнес Алик с дьявольским выражением на лице.

– Хватит. По-хорошему тебя прошу. Хватит.

– Черт! Черт-черт-черт!

– Алик, прекрати сейчас же. Не говори этого слова.

– Черт.

– Я сейчас тебе вмажу. Не говори «черт». Нельзя.

– Почему? Если это чертовщина, то я так и говорю: чертовщина. Самая натуральная чертовщина. Чертовщина! – закричал Алик и с придурковатым видом пропел: – Чер-то-вщи-на-а-а… Ля-ля-ля-я-я-я…

– Все, ты сам напросился! – Я сжал правую ладонь в кулак и даже размахнулся, но тут наверху опять что-то грохнуло, а потом прогремел выстрел. В общем, Алику я так и не врезал.

Я находился в состоянии, близком к обмороку. И Алик тоже.

Затем наступила гробовая тишина.

Свет замерцал.

– Что со светом?

– Я не знаю. Света нет. Ты на люстры посмотри.

Алик посмотрел на люстры и только сейчас заметил, что лампочки, вкрученные в патроны, не работали. Как и тогда, когда на них смотрел я, они были страшно пыльные и обвитые кружевами паутины.

– Они же… Их же… Как же так…

– Именно.

– Ну мы и вли-и-ипли… И, главное, я ничего не понимаю.

– Думаешь, я понимаю? – усмехнулся я. – И вообще мне кажется, что это просто какой-то нелепый сон. Вот скоро я проснусь в машине, приедет эвакуатор и отвезет нас туда, где…

Выстрел.

Мы вздрогнули. Но остались на местах.

– Алик. Давай обследуем дом? Может, например, на кухне окна не замурованы.

– Я не сдвинусь с этого места, – сказал Алик.

– Почему?

Он потупился.

– Боюсь. Вдруг там… еще страшнее.

Я вздохнул и устало помассировал виски, как это любила делать моя тетя.

– Делать что-то все равно надо. Стоять на месте – не выход из положения.

– Очень смешно. Выход из положения.

– Не цепляйся к словам. Ты же понял, что я имел в виду.

Алик промолчал. Посмотрел на аккуратную кирпичную кладку, украшавшую дверной проем. Вздохнул.

– Ну да. Ты прав. Идем, что-нибудь поищем.

Мы сделали первый шаг по направлению к дверному проему, ведущему из гостиной в темноту…

Эту мелодию я узнал сразу. «Лунная соната» Бетховена. Точно такая же мелодия стояла на мобильнике моей мамы. Она любит классику.

Мы остановились как вкопанные напротив пианино. Кто-то невидимый нажимал на клавиши. Они плавной волной колыхались, и эта картина завораживала.

Мелодия была чистой, красивой, яркой. Она затрагивала самое нежное, что только есть в душе человека. Возможно, в другой ситуации я сел бы в кресло, закрыл глаза и насладился бы чудесной музыкой, но сейчас… Впрочем, и в этой ситуации я закрыл глаза. И заткнул уши. Потому что «Лунную сонату» играл невидимый музыкант. Потому что мелодия, казалось, доносилась до нас не от пианино, а из самого ада…

Почему-то с заткнутыми ушами я слышал мелодию гораздо громче, чем с открытыми, а мысленным взором четко видел клавиши, которые нажимались сами собой.

Мелодия заиграла быстрее. Еще быстрее. Моя душа неслась вместе с ней. Казалось, душа отделилась от тела и теперь вечно будет скитаться по нотным просторам… В какой-то момент музыка заиграла так быстро, что все звуки слились воедино. «Лунная соната» превратилась в звон. В писк. В адский звук. Больше всего на свете я хотел умереть, чтобы больше не слышать это мракобесие.

Звон набирал силу, высоту. Я корчился, как от боли. Затыкал уши, мотал головой из стороны в сторону, но ничего не помогало…

И неожиданно он прекратился.

Его сменила тишина. Некоторое время чудилось, что и она тоже звенит. Как камертон.

Я опасливо открыл глаза. Посмотрел на пианино. Нотная тетрадь была раскрыта на последней странице.

– Алик?

– Что?

– Ты слышал «Лунную сонату»?

– Да… – ответил мой друг, с ужасом взирая на пианино.