Русалочье солнце - Рина Солнцева

Севши на лавку, Акулина смотрела волком, сжала белёсые губы. Сколько страданий в жизни перенесла вдова, и вот ещё одно.

– Всё я сделала, как ты велела. И свечу зелёную зажгла, и русалок нашла в ночном лесу, и Дарьюшку свою увела от них. Не заметили они меня, как ты сказывала, не набросились. Домой привела, всё нарадоваться не могла, что со мной моя доченька, пусть и не такая, как прежде, да всё равно счастье то было. Не спит моя дочь, не ест, да и пусть, рядом зато, могу смотреть на неё, говорить с ней, в глазоньки её заглядывать. Да вижу я, что тяготится она в доме родном, не место ей там. Всё она на лес смотрит, а иногда как встрепенётся, будто птичка! Словно зовёт её кто-то из леса, и хочется ей туда, там её дом. Русалки, видно, ищут её, кличут, и понимаю я, что за семью они теперь для неё, новая у неё жизнь, пусть и иная. Вижу, что мучается она, так и сердце моё не железное. Говорю, коль идти к своим хочешь, так иди, отпущу я тебя. Попрощаемся да ступай, помнить тебя буду до самого гроба. И прижалась она тогда ко мне впервые с тех пор, как из леса пришла, будто вправду дочь родная. Полились слёзы из моих глаз, да и она заплакала, говорит, спасибо тебе. Не помню я тебя, прости меня за то и не серчай, да только вижу, что любила ты меня, когда я человеком была. Отпусти же меня, теперь я смогу тебя помнить, буду знать, что есть кто-то, кто меня и сейчас любит.

Заплакала вдова, лицо ладонями прикрыла. А Данила на Лукерью и взгляда поднять не может, такой огонь в нём разгорается. Хоть одно слово скажи, ведьма проклятая, поплатишься!

– «Только», говорит мне Дарьюшка, «не могу я по своей воле уйти. Должна ты за руку меня взять, через порог перевести, так и смогу я дом твой покинуть. Коль ты меня в него привела, так тебе меня отсюда выводить, без твоего согласия не смею я уйти. А если не успею я до начала следующей седмицы в реку попасть, так умру я, растаю с первыми рассветными лучами». Испугалась я тогда, схватила её за руку, говорю, выведу я тебя, хоть сейчас ступай. Подвела к порогу, дверь открыла, благо, ночь была, никто не видел нас. А она ножку свою белую заносит, а ступить не может через порог. Будто преграда какая невидимая на пороге застыла. Ни я, ни она не видим её, а не перейти через порог Дарьюшке, заслон стоит. Глазоньки свои смарагдовые широко Дарьюшка раскрыла, а в них ужас плещется. Не могу, говорит, из дома твоего уйти. Закрыта мне русалочья дорога, не пускают меня. Отчего ты, окаянная, не сказала мне, что, коль русалку в дом приведёшь, так уже из него не выведешь? Коли бы знала я то, так не вела б её домой, не мучила бы. Попрощалась бы в лесу тихо, к сердцу бы прижала да отпустила.

– Это ты, старая, виновата, сказала тебе уже, не так ты сделала что-то. Как русалку в дом привела, так и вывести можешь, ничто тебе помешать не должно – разъярённо сказала Лукерья, но, увидев блеск в очах Данилы, отвела взгляд. – Коли нельзя было бы вывести русалку из дома, так я бы не говорила тебе, как её туда привести.

Подскочил Данила с лавки, грозно на Лукерью посмотрел:

– Стало быть, врала ты мне? Говорила, что ничего о русалках не знаешь, а вдовицу в лес ночью отправила, чтоб дочь домой привести. А я и к нечисти на поклон ходил, лес обыскал, у сестриц её речных спрашивал, а была она в доме родном, рядом совсем! – подхватил Данила Акулину под руку да вон из избы, повлёк за собой на двор. – Змея ты, Лукерья, подколодная! Нет тебе веры, а ведь другом называла, в глаза же лгала!

Бросилась было ведьма им вслед, да не угонишься. Да и как тут оправдаться, коль вдова всё как есть рассказала? Вот так ходишь вокруг сокола ясного, елеем истекаешь, всю себя отдать готова, а оказывается, что змея ты. А ведь Лукерья всего-то желала любви себе да Даниле. На что ему эта холодная утопленница сдалась, не будет он с ней счастлив, к смерти она его приведёт. Не бывает любовь между человеком и нежитью сильной да крепкой, не любит нежить – питается той любовью, силой людской питается.

Как очутились вдова с Данилой на улице, сказал он:

– Веди меня к дочери своей. Что ведьма натворила, исправить попробуем, коли то в наших силах. Мало времени до конца Русальной седмицы, некогда слёзы лить да горевать.

Кивнула Акулина, погладила Данилу по-матерински по плечу, слёзы утёрла кончиками платка:

– Дело говоришь, молодец. Кабы только не слушалась я ведьму, кабы только сказала она мне правду, что гублю дочь свою, даже такой, пусть и не человеческой, но жизни лишаю…

– Что сделано, уж не воротишь, – вздохнул Данила, повела его Акулина к избе своей.

Ступил Данила за порог и обомлел: сидит у окна русалка его, смотрит на лес. Сразу он узнал её, даже лица не увидев: точно она, некому больше быть. Ни у кого больше нет таких зеленоватых волос, тонких бледных ладошек, стана стройного. Обернулась она, косоньки свои влажные откинула, очами зелёными сверкнула, да как подскочит. Бросилась к нему, руки белые тянет:

– Данила, Данилушка, помню я тебя! Знаю я, кто ты. Друг ты мне, приходил ты к излучине ночью, бусы всё не мог найти сестрины.

Узнала друга дорогого, стало быть, правду русалки говорили, помнила она его, не забыла. Видно, рада ему русалка, так и сверкает очами, голосок звенит ручейком.

Забилось Данилино сердце, будто конь копытами бьёт, жарко в груди стало. Поклонился он русалке, будто доброй знакомой, ручку её ледяную к сердцу прижал. Стало ему так спокойно на душе, вся тревога, что червём изъедала его нутро столько времени, вмиг пропала.

– И я тебя помню, чуяла душа моя, что и есть ты Акулинина дочь. Искал я