Путь домой - Гавриэль Савит

В Жабинске?

— Да. А Моше-Давид Фрумкин сказал…

— Моше-Давид? Он знает?

— Да. Я подслушал, как он говорил, что Авимелех объявится и в Тупике, потому что…

— Знаешь, это не шутка, — рассердилась Шуламис. — Кто тебя подучил?

Она захрустела пальцами, это был плохой признак.

— Никто, — удивился Йегуда-Лейб. — Моше-Давид сказал, что Авимелех не сегодня-завтра появится в Тупике, потому что…

— Не сегодня-завтра?!

У мальчика сжалось сердце.

— Мама, ты меня пугаешь.

Шуламис шагнула вперед, чтобы обнять сына — то ли утешить, то ли предостеречь, он так и не понял.

И тут в дверь постучали.

Шуламис застыла на месте.

Тишина — и снова стук в дверь.

— Спрячься под кроватью, — прошептала Шуламис, — и, что бы ни случилось, ни звука, понял?

Йегуда-Лейб широко раскрыл глаза.

— Да, мама.

Миг — и он исчез.

Шуламис чуть успокоилась. Когда постучали снова, она наконец открыла.

— О! — выдохнула она. — Это вы, ребе!

— Извини за беспокойство, — ласково произнес раввин.

— Ну что вы, — отозвалась Шуламис. — Входите, пожалуйста.

— Спасибо. Я просто подумал, что ты должна знать: Авимелех в Жабинске и нынче вечером может быть у нас.

— Да, — ответила Шуламис. — Я слышала.

— Он опять проигрался. И полагает, что может поправить дела, сдавая мальчиков в солдаты.

Шуламис тяжело вздохнула.

Наступила тишина. Долгая, глухая, не нарушаемая ничем.

— Прости, что принес дурную весть, — мягко проговорил раввин.

— Спасибо вам, — ответила Шуламис и тихо повторила: — Спасибо.

— Не за что, — отозвался раввин. — Береги себя.

— Постараюсь. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Дверь бесшумно закрылась.

Йегуда-Лейб вылез из-под кровати.

Мамино лицо застыло, как маска мертвеца.

— Сынок…

— Да, мама?

— Тебе придется уйти.

— Что? — у Йегуды-Лейба задрожал подбородок, он стиснул зубы. — Почему?

Шуламис едва заметно покачала головой.

— Он придет.

— Я буду сражаться!

Шуламис невесело рассмеялась.

— Не с ним.

— Я справлюсь!

Он сорвался на крик и едва не расплакался — такой беспомощный и напуганный.

— Ты даже не попытаешься его остановить?

Шуламис отвернулась, вытирая глаза.

— Я бы дала себя на кусочки разрезать, только это не поможет.

Она медленно зашагала по комнате, вынимая вещи из шкафа и буфета: потертую котомку, запасную шапку, миску, кружку, чистую рубаху, несколько картофелин.

— Если доберешься до Жабинска, сумеешь от него скрыться. Постарайся уйти как можно дальше.

Йегуда-Лейб сглотнул.

— Хорошо.

Шуламис пристроила сыну на плечи котомку, заботливо застегнула на нем пальто.

— Мама!

— Что? — не поднимая глаз, спросила Шуламис.

— Кто такой Авимелех?

Шуламис вздохнула.

— Очень скверный человек. Порой он обижает людей ненамеренно, но чаще все-таки по злому умыслу. — Ее голос дрожал. — Если ты хочешь быть хорошим мальчиком… если ты хочешь остаться моим сыном, держись от него подальше.

— Хорошо.

— Не попади в беду.

Шуламис пыталась говорить спокойно, но щека у нее дергалась.

— Не попаду, — кивнул Йегуда-Лейб.

Мать распахнула дверь и отступила назад.

— Ты справишься одна? — спросил Йегуда-Лейб.

И она, вздохнув, ответила:

— Справлюсь.

Оба они понимали, что это неправда.

Снаружи мягкими хлопьями валил снег — впервые в этом году.

Йегуда-Лейб глубоко вздохнул, шагнул за порог и захлопнул за собой дверь.

Шуламис стояла у окна и смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Только тогда она оторвалась от окна.

Ее взгляд упал на стул возле двери. Сегодня — именно сегодня — она не напомнила сыну про теплый красный шарф.

*

Лишь дойдя до кладбища на склоне холма, Йегуда-Лейб сообразил, что прятаться в лесу предстоит ночью. Он не вполне верил в то, о чем болтали в местечке: в нечистую силу, живущую среди деревьев, в напасти и злоключения, подстерегающие путника в лесу, в цепкие пальцы и острые клацающие зубы. И все же проверять, правда ли это, он предпочел бы при свете дня.

Сквозь завесу падающего снега низко склоненные деревья и покосившиеся надгробия были похожи на рот с кривыми зубами.

Нет, безопаснее все же не соваться ночью в лес и мимо кладбища не ходить. Он где-нибудь спрячется, а утром двинется в Жабинск.

Местечко медленно готовилось ко сну, Тупик закрывал глаза и засыпал. Весь мир замер, не спали лишь Йегуда-Лейб и бесшумно падающий снег.

Вдруг в полуночной тишине распахнулась дверь, и сквозь снежную дымку мальчик увидел свет.

На пороге стояла Блюма. Она всегда к нему хорошо относилась.

— Ты же замерз.

— Угу.

Блюма покачала головой, словно сочла ответ дурацким.

— Так иди домой.

— Поверь, я бы с радостью, — и Йегуда-Лейб протопал по снегу поближе к двери.

Блюма только вздохнула.

— А ты-то почему не спишь?

— Жду, — ответила Блюма.

Блюмина бабушка так и не вернулась домой. Отец дважды ходил ее искать — бродил по улицам, спрашивал прохожих, но никто ее не встречал. В конце концов он пошел спать; во всяком случае, лег в постель, чтобы всю ночь ворочаться. А Блюма сделала то единственное, что могла придумать. Села и стала ждать.

— Чего?

Блюме, похоже, вопрос не понравился. Она тряхнула головой и заговорила о другом:

— Я слышала, ты сегодня подрался с Исером Фрумкиным?

Йегуда-Лейб вздохнул.

— Он начал первым. Я никогда первым не бью.

— Кто бы сомневался! — Блюма закатила глаза.

Помолчали.

— Но он это заслужил? — спросила наконец Блюма.

— Ясное дело.

Блюма рассмеялась.

— Ты так и не сказала, чего ждешь.

— Не сказала. Но и ты не сказал, куда идешь.

— Ты не спрашивала.

— И куда же ты идешь?

— Понятия не имею. Куда подальше.

Блюма стояла в дверях, позади нее, в комнате, горела свеча, и теплый мерцающий свет озарял улицу; Йегуда-Лейб стоял снаружи, снежинки таяли на его пальто и исчезали как призраки, оставляя влажные следы.

— Мне больше нельзя здесь оставаться.

Блюма подняла бровь.

— А мама твоя об этом знает?

Йегуда-Лейб кивнул.

— Она сама меня отослала.

У Блюмы задрожал подбородок, и Йегуда-Лейб испугался, что она сейчас заплачет.

Внезапно она изменилась в лице, словно сообразив что-то.

— Ты чего?

— Погоди.

Блюма метнулась в комнату, быстро вернулась и сунула Йегуде-Лейбу большущую халу.

— Бери!

— Чего это?

— Бери, бери. И съешь поскорее. Ей уже пара дней, а халы быстро черствеют.

Блюму больно кольнуло удивление в ясных голубых глазах мальчика. Неужели никто, кроме матери, никогда не предлагал ему еду?

— Спасибо!

Йегуда-Лейб повторил свое «спасибо» еще раз пять, пока засовывал халу в котомку. Потом он поднял глаза и взглянул на Блюму. Она всматривалась в темноту.

— Ну до свиданья.

— До свиданья. Не лезь на рожон.

Йегуда-Лейб пожал плечами, словно говоря: разве получится?

— Надеюсь, ты дождешься, чего ждешь, — сказал он.

— Я тоже надеюсь, — вздохнула Блюма.

И она, увы, дождалась.

*

Старуха с трудом выбралась из леса, на ее сгорбленных