Холодная рука в моей руке - Роберт Эйкман

Колкатт ответил не сразу.

– Вздор, Хилари, – наконец произнес он. – Собаки не живут по двадцать лет.

Однако в голосе его не звучало ни малейшей уверенности.

– Этот пес прожил.

Собака разразилась лаем, переходящим порой в устрашающее рычание; при этом она, как и в первый раз, не делала никаких попыток подбежать к воротам и добраться до чужаков. Если тот факт, что собака, судя по всему, несколько минут назад не заметила стоявших у ворот людей, можно было отнести на счет ее старческой расслабленности, нынешний ее лай отнюдь не свидетельствовал о немощи, напротив, в нем звучала неукротимая, яростная агрессия. То, что собака при этом не двигалась, тоже никак нельзя было счесть признаком бессилия; у нее явно имелись на то свои важные причины. Тщательно выбрав себе место, пес застыл на нем бесформенным желтым изваянием, подобный китайскому демону.

– Именно так он вел себя и прежде, – крикнул Хилари, перекрывая лай. – Замер на месте и не двигался.

– Его вряд ли можно назвать замершим, – крикнул в ответ Колкатт.

Собака явно внушала ему отвращение; тем не менее от его внимания не ускользнуло, что Хилари, бледный как смерть, судорожно цепляется за прутья ворот. Наконец Колкатт, оторвав взгляд от собаки, посмотрел в сторону дома.

– В верхнем окне торчит какая-то девка, – крикнул он. – Пожалуй, нам пора сматываться.

Прежде чем Хилари успел ответить, что, учитывая оглушительный собачий лай, было довольно затруднительно, события приняли новый поворот. Стеклянная входная дверь распахнулась, и из дома вышла женщина.

Возможно, она хотела успокоить собаку и принести свои извинения, возможно, напротив, поддержать собачью агрессию по отношению к чужакам: для Хилари это не имело абсолютно никакого значения. Женщина была примерно такого же возраста, что и он сам, и он прекрасно знал, кто она такая. Перед ним была взрослая Мэри Росситер, двадцать лет назад до смерти искусанная собакой. Возможно, та собака была бешеной, возможно, ее застрелили; несомненно, то была совершенно необычная собака, и именно она лаяла сейчас во дворе.

Хилари был близок к тому, чтобы потерять сознание, однако устоял на ногах.

– Идем отсюда прочь, если ты не возражаешь, – бросил он.

Оторвав взгляд от женщины, он, не дожидаясь, пока Колкатт последует за ним, поспешно двинулся прочь. И вновь все произошло в точности так, как в прошлый раз: двадцать лет спустя Хилари повел себя, как маленький мальчик.

Вместо того чтобы пойти по неровной дороге вдоль домов, он углубился в заросли хилого общественного парка. Колкатту, как это ни абсурдно, пришлось перейти на бег, чтобы его нагнать.

Хилари не мог не заметить, что собака смолкла. Возможно, он отошел слишком далеко и лай уже не достигал его ушей, но подобное объяснение казалось не слишком убедительным. Оглушительные звуки, производимые собакой, наверняка разносились на несколько миль вокруг.

Тем не менее Хилари, как и в прошлый раз, довольно быстро удалось взять себя в руки. Он даже смог рассказать о сделанном им открытии – или, как он предпочел назвать это в разговоре с Колкаттом, о догадке.

– Поверишь ли, я еле ноги оттуда унес, – сказал Колкатт, выслушав его.

– Знаю, то была Мэри, – твердил Хилари. – Это она.

Некоторое время они в полном молчании брели по неровной изъезженной дороге.

Потом Колкатт заговорил вновь. Ему не терпелось поделиться одним своим наблюдением, а Хилари, судя по всему, совершенно успокоился.

– Помнишь, как мы потешались над названиями этих вилл? Сэмиджейн, Пасадена, «Счастливые часы» и прочие образчики изысканного стиля. Знаешь, как называется дом, где обитает милый песик?

– Нет, – покачал головой Хилари.

– Ты не поверишь. Надпись над воротами гласила «Мэриленд».