Вечерние волки - Елена Булганова

Я перевела дыхание, и тут же со всех сторон обрушилась лавина криков, вопросов, проклятий. Пришлось скорее читать дальше:

– Завтра во всех районах города появятся раздаточные пункты и полевые кухни, там вы сможете получить горячую воду, еду, необходимые медикаменты и вообще все необ…

– А эвакуация? – пронзительно крикнула из толпы какая-то женщина. – Хоть тех, кто с детьми? Хоть деток спасите, ведь сгинем мы тут все…

Крик перешел в истерические рыдания и вой. Тяжело, недобро зашевелилась толпа.

Я заглянула в бумажку, но больше там ничего не было написано. Кто-то взял меня за плечи, переставил чуть в сторонку – это поднялся на сцену один из полицейских, тот, у кого была рация, он и стал отвечать на вопросы. Напуганная своим первым публичным выступлением, я уже ничего не слышала – едва не свалилась с крутых деревянных ступенек и попала прямиком в объятия Лили, услышала ее ласковый голос:

– Молодец, Саввочка, ты та-ак классно смотрелась и говорила очень четко. Ну все, пожелай мне ни пуха ни пера, сейчас я иду. Если от страха начну шептать или, наоборот, орать, помаши мне рукой, ладно?

– К черту, – пробормотала я от растерянности. – Ой, нет! То есть помашу…

Но Лиля уже взбегала по ступенькам, полицейский галантно протягивал ей сверху руку. Моя отважная подруга прямиком подошла к краю сцены, твердо провела рукой по струнам и своим невероятным голосом, глубоким и звонким одновременно, запела про «белой акации гроздья душистые». Если все разом и не стихло, то мужские голоса точно исчезли из общего гама: мужчины частенько немели при одном взгляде на Лильку.

– А хороша певичка, – пробормотал чей-то ошарашенный голос позади меня.

Вот так и пошло дело: после каждого выступления я снова читала по бумажке важные сообщения, каким-то образом к нам подтягивались все новые исполнители, отдохнувшие шли по второму разу. Ира Рожкова все же подвернула ногу, но ее партнер-пират вышел вновь и в одиночку исполнил какой-то лихой танец. Несколько раз, вычислив в Тобольцеве главного, подходили люди из толпы, спрашивали, могут ли выступить. Володя строго отбирал кандидатов, большинство отсеял, но некоторым позволил подняться на сцену.

Этот самый невероятный в моей жизни концерт длился почти пять часов и закончился в шесть, чтобы люди могли без спешки разойтись по домам. Я с трудом припоминаю, как мы уходили с площади, кажется, Володя обнимал нас с Лилей за плечи. Голова у меня отяжелела, горло было сорвано и болело даже при повороте головы – но такого подъема я никогда прежде не ощущала в своей не слишком богатой на события жизни.

– Кстати, девчонки, я у вас сегодня ночую, – как о чем-то давно решенном оповестил нас Володя. Понятное дело, мы не возражали.

Дома у Гальперов мы были в пятнадцать минут седьмого, сначала все вместе выгуляли стаю, потом прошлись по соседям и развесили объявления на входных дверях всех подъездов нашего двора. Плохо только то, что в кромешной тьме их все равно не будет видно.

В три руки мы сделали перевязку Грому. Потом Володя с бинтами в руках заглянул в гостиную, спросил:

– Эй, тебя перевязать или как?

По тону вопроса больше походило на то, что он не прочь придушить Нику этими бинтами. Тот лежал носом к стене и с безучастным видом буркнул в ответ:

– Не надо. Лилин отец присылал санитара, тот все сделал.

Честно говоря, таким пришибленным он мне даже больше нравился, хоть не возникают подозрения, будто что-то замышляет.

Потом Лиля у соседки отварила пельмени и заготовила аж три термоса с кипятком. Выйти на кухню Ника тоже отказался, и я отнесла ему еду и чай на подносе.

За столом сидели долго, перебирали события минувшего дня, даже смеялись – может, чтобы не слышать искаженные хрипами голоса сквозь громкоговорители, разгоняющие людей с улиц. Лиля расставила по кухне с десяток свечей, псы заняли свободные табуретки, тревожно и неотрывно следили за нами блестящими глазами-бляшками, словно ища подтверждение, что все в порядке и бояться нечего.

Чем больше сгущалась темнота за окном, тем сильнее у меня сжималось что-то в районе желудка. Все чаще прерывался наш разговор. Сейчас мне кажется, что предчувствие беды уже витало над нами, каждый ощущал – но никто не смог облечь это чувство в слова. Мухрик давно уже вскарабкался мне на колени и вроде безо всякого повода часто вздрагивал своим маленьким тельцем, Гном точно так же использовал колени Лили. Только Гром пытался выглядеть мужественно, но и то жался боком к Володиной ноге.

Где-то в районе девяти я взяла Мухрика на руки, подошла к окну и поразилась непривычной пустоте улиц. И темноте – ни одно окно не горело. Почти постоянно над домом пролетали вертолеты, ярким лучом высвечивали силуэты несущих дозор полицейских. Это хоть немного успокаивало.

А потом вдруг раздался вой, тоскливый и жуткий, как будто разом со всех сторон. И сразу за ним три одиночных выстрела, следом – автоматная очередь. Зашелся в отчаянном лае Гром, Мухрик на моих руках, кажется, вовсе лишился сознания и обвис мохнатой тряпочкой. Честно говоря, я была близка к его состоянию.

– Может, это бездомные псы волнуются? – тихим голосом предположил Тобольцев.

– Нет, это волки, их вой ни с чем не спутаешь, – ответила я. – Невозможно поверить, что они уже проникли в город.

Вдруг новая ужасная мысль поразила меня – и я прошептала:

– А вдруг они идут за нами?

Лиля тут же оказалась рядом, обняла за плечи:

– Саввочка, ну что ты, им до нас ни за что не добраться. Просто из-за темноты обнаглели, попутали город с лесом, но выстрелы их очень быстро разгонят.

Я совсем не была уверена в том, что не добраться: ведь квартира на первом этаже, и лишь оконные стекла вроде как защищают нас. Если вдуматься, этого так мало! Мне привиделась мохнатая тень, в прыжке выбивающая стекло, чтобы приземлиться на лапы посреди кухни.

– Все, расходимся по комнатам! – нарочито громким голосом скомандовала хозяйка квартиры. – Володя, я тебе постелила в папином кабинете.

– В последний раз я засыпал в такое время лет этак пятнадцать назад, – подметил Тобольцев. – Даже «Спокойной ночи, малыши» позднее.

– Ну, так можешь почитать, у папы прекрасная библиотека. Ничего, люди многие века жили при свечах, и никто от этого не умер. А