Вечерние волки - Елена Булганова

– Не знаю, с отчаяния, видно. Я ведь понимала, что он за человек, знала про его одержимость Соней. И не сомневалась, что он использует полученные от меня сведения. Конечно, я знать не могла, что все обернется так страшно и кроваво, думала просто – не в вашу с Соней пользу. Ну что, хочешь и меня теперь убить?

Она встала, снова стянула платок на груди и животе. Матвей отвернулся к бойнице окна и совсем по-детски закрыл ладонями лицо. В комнату заглянул солдатик, а я проснулась.

Сердце колотилось как бешеное, и почему-то в первые секунды я даже не осознавала толком, где нахожусь. Руки мои шарили по стене в поисках какого-нибудь выключателя, наткнулись на бра, но свет не загорелся, конечно. Тут уж я понемногу вернулась в прежнюю реальность, да и глаза привыкли к темноте. Я вспомнила про свечку на блюдце, оставленную на тумбе с моей стороны, и не с первой попытки – руки ходили ходуном – но зажгла ее.

В комнате я была одна. В общем, как говорила частенько Анна Семеновна, подкалывая сына, «не нужно быть профессором, чтобы догадаться», где сейчас находится Лиля. Дверь в комнату подруга плотно прикрыла, поэтому псы остались со мной, только верный Гром лежал у самого выхода, сунув нос в дверную щель.

Наверно, настала уже глубокая ночь, но не было возможности посмотреть время. Я подошла к окну и с минуту вглядывалась во тьму. К счастью, там больше никто не выл, хотя и полицейских нарядов не было видно.

Я думала о своем сне. Даже сомнений почему-то не было, что Маша уже была беременна от Матвея, потому и платком так старательно занавешивалась, и даже рискнула намекнуть об этом – за что получила отлуп. Но ведь это меняло всю картину проклятия, разве нет? Хотя, если вдуматься, Маша едва ли дотянула до рождения малыша, уж больно плохо выглядела. Да и ребенок мог умереть при рождении или позже, времена были тяжелые, голодные.

Именно этот последний сон мне хотелось поскорее забыть, хотелось, чтобы он истаял в памяти, как чаще всего случается со снами (но не с этими – к сожалению, в них я помнила каждый штрих). Теперь к страшным воспоминаниям о расстреле добавилось сосущее чувство вины. Раньше мне казалось, что потомки двух девушек в этой истории страдают безвинно. Теперь я знала, что Маша – а именно с ней я без всякого прочного основания связывала себя – предала свою подругу. Понадеялась, что та испугается, даст слабину, отступится – и тогда Матвей достанется ей, Маше. Была ли в чем-то виновата Соня – это вряд ли мы уже узнаем. И потому я даже не была уверена, что хочу рассказывать этот последний эпизод Лиле…

Я замерзла у окна и уже хотела шмыгнуть обратно под одеяло – но застыла на месте, услышав шаги в коридоре, прямо под дверью. Сначала подумала, что это возвращается Лиля и лучше мне прыгнуть под одеяло и прикинуться спящей. Потом догадалась, что шаги, хоть и крадущиеся, но тяжелые, явно мужские. И странные: словно человек, сделав пару шагов, замирает и стоит, прислушиваясь.

Почему-то стало страшно, хотя я понимала, что, скорее всего, это Ника пробирается в туалет. Вон и Гром не лает, хотя уже и не лежит на паласе – стоит впритык к двери, напружинив лапы. Шаги стихли на время, видимо, миновав пространство перед Лилиной комнатой. Но я почему-то никак не могла успокоиться на их счет, все напрягала и напрягала слух. Вот, кажется, они снова возникли со стороны прихожей, но мимо моей комнаты не прошли, значит, это был не Ника…

Минуту все было тихо. А потом раздался женский крик, короткий и жуткий. И сразу за ним множество звуков: что-то разбилось, с силой стукнула дверь, потом мощные удары и что-то выкрикивающие мужские голоса, которые заглушал лай Грома и его бешеные скачки на запертую дверь. Поборов паралич страха, я распахнула дверь, выскочила в прихожую.

Там что-то происходило, вот только разобрать в темноте было ничего невозможно. Я понимала только, что двое лежат на полу в паре метров друг от друга, над одним лежащим низко склонилась темная фигура. И эта фигура вдруг шевельнулась и скомандовала Володиным голосом:

– Савка, свечу, быстро! И запри псов.

Я метнулась обратно в Лилину комнату, схватила блюдце со свечой, на обратном пути исхитрилась захлопнуть дверь перед мордой Гнома, тогда как тоскливый, похожий на плач скулеж Грома уже доносился из прихожей.

Теперь я могла разглядеть происходящее. На пороге кабинета Льва Исаевича лежала на спине Лиля, ее светлый халатик поверх ночнушки в районе груди уже весь сделался ярко-алым, неприятно блестючим. Тобольцев, стоя рядом на коленях, обеими руками давил на ее плечо. А чуть в стороне, ближе к входной двери скорчился на полу Ника. Одна его рука откинута поперек прохода, и в паре сантиметров от нее валяется во влажном пятне резак из кухонного набора ножей.

У меня были доли секунды, чтобы увидеть все это, а Володя уже кричал на меня вновь:

– Савка, звони в больницу! Найди Льва Исаевича! Скажи, что Лиля ранена, задета артерия, срочно нужна помощь. И в полицию, забрать этого… Все поняла?

Я, не теряя времени на ответ, уже мчалась в комнату Анны Семеновны. И тут мне несказанно повезло: после пары гудков ответил сам Лев Исаевич. А после первой же моей фразы разговор прервался, видимо, он отшвырнул трубку.

Я вышла обратно в коридор и сказала только:

– Помощь уже едет!

– Хорошо, – сдавленным голосом отозвался Володя. – Можешь мне помочь? Только на минуту, руки затекли. И Грома заодно уволоку.

– Конечно.

Я тоже опустилась на колени рядом с подругой, Тобольцев чуть сместил руки, быстро подвинул мои на нужное место, показал, с каким нажимом держать. Ладоням сразу стало горячо и мокро, я чувствовала, как толчками бьет в них Лилина кровь. А сама смотрела ей в лицо и пыталась понять, в сознании ли она. Лиля то открывала глаза, смотрела перед собой вроде как удивленно, потом снова медленно смыкала ресницы.

– Лилечка, – зашептала я. – Держись, умоляю, ради меня, ради нас всех… твой папа уже мчится сюда, мы рядом…

Какой-то шум заставил меня оторвать взгляд от ее даже теперь прекрасного лица, чтобы оценить ситуацию. И сердце мое оборвалось, хотя прежде казалось, что больше уже пугаться просто некуда.

Володя действительно сперва увел – точнее, унес на руках – Грома, который теперь в гостиной выл и рвался