Пленённые бездной - Тая Север

Я терял из‑за неё голову — и прекрасно осознавал, насколько это глупо. В момент, когда всё готово к первому серьёзному удару, я застыл, парализованный одной мыслью: она там, на поверхности. Как я могу самолично подписать ей смертный приговор?

Желание что‑нибудь сломать нарастало, сдавливая виски. Я сжал зубы до скрежета. Боль отрезвляла — но не настолько, чтобы заглушить этот внутренний разлад.

Остановился возле Фэлии. Когда‑то я считал её близкой. Доверял. Видел в ней потенциал. А теперь… Теперь её поступок выглядел не просто ошибкой. Это было предательство — самое подлое, самое болезненное. Она знала, как ударить побольнее.

— Куда они направились?! — рявкнул я, и голос раскатился по залу.

Фэлия молчала. Глупая девка. Она не понимала, что я пытаюсь спасти Энни. Что для меня она — единственная, кому я не хочу причинять вреда.

— Что ты наделал, Айзек Даминор! — раздался крик матери, полный бессильной ярости.

Я поднял взгляд. Она смотрела вверх — на камни, пылающие над столом. Каждый из них — живая хроника нашего рода. В гранях отражается судьба каждого живого представителя Даминор: мой камень, камень матери, братьев, дальних кузенов. Пока человек жив, его камень горит ровным светом. Когда умирает — гаснет навсегда.

И вдруг — новый свет.

Один из камней, до этого погружённый в глухую тьму, вдруг вздрогнул — и робко замерцал слабым, трепетным светом. Казалось, он балансирует на грани угасания, словно последний вздох, готовый раствориться в безмолвии.

Но нет.

Камень не сдавался. Он горел — не ярко как прочие, а по‑особенному: отчаянно, упрямо, будто цеплялся за жизнь.

Воздух вырвался из лёгких, словно меня ударили в грудь. Всё внутри сжалось — не от гнева, а от чего‑то острого, дикого и бесконечно чужого. От боли, которая раскалывала всё, что я о себе знал.

Я уставился на пылающий камень, и мир вдруг потерял чёткие очертания. Звуки отдалились, будто зал накрыло толщей воды. Только этот свет — слабый, но безжалостный — выжигал последние остатки самообладания.

44. Солгать

— То есть давайте повторим ещё раз. Во время нападения того монстра вы оба провалились под землю и побывали в их, так сказать, «дворце» — под названием Вирсан. Айзек Вейленд оказался предателем и принадлежит к народу Ардении. Он всё это время изучал нас. И как же вы выбрались? — Главнокомандующий не верил нам — это читалось в его слегка суженных глазах и в той интонации, с которой он задавал вопросы.

— Да, всё так и было. Меня держали в заточении, я почти ничего не видел. Сто шесть нашла выход на поверхность, и мы смогли сбежать, — ответил Келен ровным голосом.

Главнокомандующий перевёл взгляд на меня. Я сидела на его светлом бархатном диване, осознавая, что грязная, потрёпанная одежда пачкает изысканную обивку.

— Что насчёт тебя? Ты вернулась в таком виде, словно на балу была, — он усмехнулся и отпил из гранёного стакана что‑то коричневое.

Я нервно сглотнула. После разговора с рыжиком я всё ещё не могла собраться с мыслями и чувствовала себя неуверенно.

— Там был праздник. Я украла одежду у одной из девушек, чтобы не выделяться, — я старалась говорить спокойно, придерживаясь нашей легенды. Скрывая близость с Айзом, приходилось врать. — Затем я напала на девушку из клана Клейптон — это отвлекло стражников, и мы сбежали.

Звучит логично? Надеюсь, что да.

— Вас не было две недели. Чем ты там питалась? И как высвободила сотого из заточения? — тут же последовал новый вопрос, жёсткий и прицельный.

Я на мгновение замешкалась, но тут же нашла ответ:

— Его вывели из камеры, чтобы он помог с подготовкой к празднику. Работал среди слуг — так у меня появилась возможность подобраться к нему и организовать побег.

— И ты всё это время свободно передвигалась по их подземному миру? — Главнокомандующий замолчал, словно взвешивая в уме каждое наше слово. — В одиночку нашла выход, влилась в их окружение и высвободила сотого? Да ты просто сверхсильная и умная женщина.

Он резко стукнул ладонью по столу. Звук ударил по нервам, отрезая пути к отступлению.

— Отчего‑то мне не верится ни единому вашему слову, — произнёс он холодно, без тени улыбки. — Сейчас я выдам вам листочки. Запишите всё, что смогли увидеть и узнать об этом народе. Даже то, что кажется вам незначительным. Пишите абсолютно всё.

Не дожидаясь ответа, он потянулся к ящику стола, достал бумагу и ручки, бросил их перед нами.

— И если я найду несостыковки, разговаривать будем уже в другом месте, — добавил он грубо.

Мы принялись писать.

Я старательно выводила строки о кланах, об их строении и обычаях. Описала сердца, что освещали подземные города. Упомянула безжалостного правителя. Рассказала о монстрах, об их сосуществовании с арденцами — но лишь в общих чертах, осторожно обходя острые углы.

Умолчала о кристаллах, питающих Кернос, и об их истинной роли. Не написала о статуе, о её значении и тайнах, которые она хранила. Ни слова о нас с Айзом — о том, что связывало нас и могло перевернуть всё с ног на голову. Ничего о том, как создавались монстры и кто стоял за этим.

Я чувствовала себя предательницей собственных убеждений. Но выбора не было.

Мне нужно было их доверие. И камень. В первую очередь — камень.

Я верну его арденцам. Спасу брата. Прекращу эту бессмысленную войну.

И если для этого придётся играть по чужим правилам — я сыграю. Даже если придётся врать. Даже если придётся молчать. Я переступлю через себя.

На моём листе было расписано многое — почти половина страницы. Келен же ограничился парой‑тройкой предложений. Он бросил на меня вопрошающий взгляд; я едва заметно кивнула.

— Отлично, а теперь свободны. И простите меня за мою грубость — времена нынче неспокойные. Я привык недооценивать женщин, но ты, Энни… Ты иной экземпляр. Сегодня вы останетесь здесь, пока я передаю информацию в руки императора. Можете отдохнуть на своём родном месте — ваша казарма до сих пор пустует. Сейчас только идёт набор новобранцев, людей не хватает. Кто‑то умышленно скрывается от обязательств перед Империей. Жалкие трусы! — Он сцепил зубы, пока мы молча выслушивали его тираду. Затем поднял холодные, непроницаемые глаза: — Свободны.

Без единого слова мы покинули его кабинет. Хотелось бежать — не от страха, нет, его я давно переросла, но сам