Левиафан - Хелен-Роуз Эндрюс

Адам соблюдал завет с Богом?

Нет, он согрешил против Бога.

Что такое грех?

Грех — это любое несоблюдение или нарушение законов Бога.

Что значит несоблюдение законов Бога?

Не делать того, что требует Бог.

Что значит нарушение законов Бога?

Делать то, что Бог запрещает делать.

В чем состоял грех наших прародителей?

Они съели запретный плод.

Кто соблазнил их на этот грех?

Дьявол искусил Еву, а она дала плод Адаму.

За спиной у меня послышался шорох. Я обернулся. В дверях стояла Мэри. Прислонившись к косяку, она сложила руки на груди и слушала мою декламацию, ожидая, пока я закончу чтение.

— Тебе нравилось читать катехизис? — спросил я.

— Моя семья не была религиозной, — пожала плечами Мэри. — Нет, конечно, мы ходили в церковь, но отец скорее придерживался традиции, нежели вникал в смысл. А потом, когда родителей не стало, мы и вовсе перестали бывать в храме. Она спит? — Мэри показала глазами на Эстер.

— Да.

Мэри осторожно подошла к кровати и взглянула на спящую.

— Она выглядит такой маленькой, как кукла. И дышит вроде бы нормально?

Мы прислушались: дыхание Эстер было ровным, грудь ритмично поднималась и опускалась. Мэри отошла к изножью кровати. Я заметил усталость у нее на лице и глубокие тени под глазами. Я понимал, сколько тревог пришлось пережить Мэри и как умело она научилась скрывать свое беспокойство.

— Мэри, ты хорошо себя чувствуешь?

— Бывали времена, когда я чувствовала себя намного бодрее. Но теперь она спит, и мне стало спокойнее. — Мэри помолчала, а затем добавила, понизив голос: — Как думаешь, сон принесет ей облегчение? Эстер, я имею в виду… Или все станет еще…

— Еще хуже? Оказаться запертой в собственной голове, как в ловушке? — Я произнес вслух то, о чем раньше даже думать боялся.

Мэри кивнула.

— Не знаю, — пожал плечами я. — Мы можем только надеяться, что сама Эстер находится в безопасном месте.

В комнате было холодно. Теперь здесь всегда было холодно. Казалось, сам воздух наполнен стужей, которая пронизывает насквозь. Мэри поежилась и обхватила себя руками.

— Как думаешь, что это? Что за существо?

Я подумал о способности существа узнавать прошлое и проникать в будущее, о его пристрастии к описанию различного рода жестокостей, которыми оно прямо-таки упивалось.

— Полагаю, это какая-то низшая примитивная сила. Демон? Дух? Или что-то, считающее себя таковым.

— Но не дьявол? — Когда Мэри сказала это, голос ее дрогнул.

Для людей, оказавшихся в нашем положении, произнести его имя не так-то просто. Было время, когда я без тени сомнения заявил бы, что не верю в дьявола. Но сейчас мне оставалось только еще раз пожать плечами.

— Не знаю.

— Ну, в любом случае это нечто злое, — уверенно добавила Мэри.

— Трудно сказать. — Я замялся. — По-моему, существо злится. Потому что оно оказалось в ловушке.

— Ты так говоришь, как будто тебе его жалко.

— А тебе нет?

Она качнула головой.

— Возможно, чтобы почувствовать жалость к нему, мне нужно отыскать этого демона где-то в глубине моего сердца. А так — нет. Мне жалко нас.

Я наконец собрался с духом и сказал то, что давно следовало сказать:

— Мэри, послушай, это ведь не твоя война. Вы с Генри всегда можете уйти. Я, конечно, не отпущу вас без гроша в кармане, однако вам действительно незачем оставаться здесь. Вы имеете право покинуть дом в любой момент, как только пожелаете.

— Да, в любой момент, — ответила Мэри. И в животе у меня разверзлась черная дыра. — Мы можем уйти. Но не сделаем этого.

— Почему ты остаешься? — спросил я, разглаживая невидимую складку на одеяле Эстер и не решаясь поднять глаза на Мэри.

Мэри оторвалась от спинки кровати, подошла и накрыла мою руку своей. Прикосновение согрело меня. Мы оба молчали, глядя на наши сомкнутые руки.

* * *

Я погонял Бена, заставляя бежать бодрой рысью. Как бы мне ни не хотелось рисковать лошадью, но другого выхода не было. Каждый день моего отсутствия увеличивал опасность, которой подвергались и Мэри, и Генри, и Эстер. Вместо больших проезжих дорог приходилось пробираться глухими тропами, извилистыми и каменистыми, кроме того, они кишели разного рода бродягами и грабителями. Устраиваясь на ночлег в зарослях кустов и живых изгородей, я всегда держал шпагу при себе. Однако я не мог допустить, чтобы меня остановил военный патруль. Бумага, которую выдал Мэйнон, с его подписью и печатью, лежала у меня за пазухой, но я знал — ее может оказаться недостаточно, если какой-нибудь чрезмерно рьяный офицер начнет выяснять, почему молодой и здоровый парень не служит в армии, или того хуже — сочтет меня шпионом роялистов и прикажет расстрелять.

Мне повезло — наступила оттепель, небо очистилось от облаков, днем пригревало солнце, а ночами я почти не дрожал от холода. К концу четвертого дня я въехал в Чалфонт через северные ворота, грязный, голодный и усталый.

При этом шанс, что я не застану моего бывшего наставника дома, был достаточно велик. В наши неспокойные времена судьба частенько срывала людей с насиженных мест и уносила в разные уголки страны, словно ветер сухую осеннюю листву. Мильтон мог уехать в Лондон или даже на континент, как сейчас поступали многие.

Но мне вновь повезло. Дверь распахнулась, и на пороге возникла женщина, которую я хорошо знал. Она, судя по выражению лица, тоже узнала меня. И выражение это не было приветливым. Крупная, с маленькими глазками, косматыми бровями и седыми волосами, аккуратно забранными подбелоснежный чепец, кухарка Мильтона смерила меня взглядом, полным удивления, сменившимся затем презрением такой силы, что ее мясистые щеки сделались багровыми. Я почувствовал, что тоже заливаюсь краской.

— Добрый вечер, миссис Берн, — произнес я с напускным спокойствием, — какая приятная встреча. Скажите, ваш хозяин дома?

Она продолжала молча изучать меня, отметив мой измятый костюм, забрызганный дорожный плащ и заляпанные грязью сапоги. К тому же, я был уверен, от меня дурно пахло. Я пожалел, что не умылся, прежде чем явиться сюда. Хотя, с другой стороны, миссис Берн никогда не любила меня, даже в те времена, когда я ходил опрятный и жил с ней под одной крышей. Трудно было винить ее за это. За три года, проведенные в Чалфонте, я столько раз воровал ее пироги, нарушал установленный ею комендантский час и беспрерывно насмехался над ней. Сейчас я искренне сожалел обо всех моих проделках, но времени на ведение мирных переговоров не было.

— Дома, — с неохотой выдавила она.

— Не могли