Левиафан - Хелен-Роуз Эндрюс

Кухарка с хмурым видом захлопнула дверь и отправилась выполнять мою просьбу. Я устало прислонился плечом к дверному косяку, позволив себе на секунду перевести дух. Когда дверь снова открылась, я поспешно выпрямился.

— Он не примет тебя, — буркнула миссис Берн.

Но что это, неужели нечто похожее на сожаление промелькнуло на ее грубом лице?

Я набрал воздуху в легкие, подыскивая слова, которые могли бы тронуть эту женщину.

— Скажите… скажите ему, что Ричард Тредуотер умер и что я пришел по делу… По богоугодному делу. Пожалуйста.

В первую секунду мне показалось, что она готова отказать, но потом тяжело вздохнула и чуть шире приоткрыла дверь.

— Ладно. Тебе лучше войти. Подожди на кухне. Я поговорю с ним, но ты ведь знаешь, какой у него характер.

Я почувствовал облегчение, от которого ослабели колени. Идя по коридору вслед за миссис Берн, я мысленно ругал себя последними словами за то, что так часто доставлял неприятности этой доброй женщине.

— Спасибо, — пробормотал я.

Миссис Берн рассмеялась и обернулась ко мне:

— Подожди, парень, не благодари раньше времени. Тебя все еще могут вышвырнуть пинком под зад. Он не очень-то любит возиться с дураками.

Все кухни на свете одинаковы, и каждая из них неповторима. На этой кухне царил идеальный порядок — такой я ее и запомнил. Все здесь было продумано до последней мелочи: глиняные горшки, оловянные ковшики, деревянные лопатки, медные сковородки, металлические кружки — стояли и висли на своих местах, начищенные до блеска и готовые к работе. Пол был чисто выметен — ни соринки, ни случайного комка пуха или паутины на козлах массивного дубового стола, где сейчас миссис Берн отбивала куски баранины, методично орудуя молотком для мяса.

— Он сейчас пишет, — сообщила кухарка, сделав паузу, прежде чем нанести очередной сокрушительный удар по отбивной. — Ну, ты помнишь, как это с ним бывает.

Я помнил: случалось, наш наставник по нескольку дней не выходил из библиотеки. Время от времени раздавался звонок колокольчика, и миссис Берн или еще кто-нибудь из слуг спешили на зов. Иногда, если у Мильтона не хватало терпения дождаться, раздавался скрип двери, и мы слышали голос учителя, требовавшего подать чернила или свечи.

— Еще бы, характер не переделаешь, — рассмеялся я.

Миссис Берн качнула головой:

— Это как посмотреть. В прошлом году хозяин женился.

— Мильтон взял жену?

— Да, можно и так сказать. Но она ушла.

В первый момент мне показалось, что кухарка говорит о смерти новоиспеченной миссис Мильтон.

— Умерла?

— Нет. Просто ушла.

— Ушла? Куда?

Миссис Берн пожала могучими плечами:

— Вернулась к своей родне. С тех пор он стал злой, как медведь, которого разбудили посреди зимы.

На мой взгляд, это трудно было назвать переменой в характере учителя, однако я решил воздержаться от неосторожных высказываний.

— А что он сказал, когда вы сообщили ему о моем отце?

Кухарка вскинула обсыпанную мукой руку.

— Пробормотал что-то о сухой траве и увядших цветах. Я особенно не вслушивалась.

— «Трава засыхает, цвет увядает, а слово Бога нашего пребудет вечно»[61]. — Цитата сама собой всплыла в голове.

Моя слушательница вопросительно нахмурила брови.

— Это из пророка Исайи, — пояснил я.

— А, ну тебе видней, — бросила миссис Берн, припечатывая последнюю отбивную. — Выпьешь стаканчик эля? Или, может, съешь хлеба с сыром?

— Спасибо, эля не надо. А вот от сыра и хлеба не откажусь, путь был неблизкий. Вы не против, если я умоюсь на заднем дворе?

— Пожалуйста. Дорогу сам найдешь, не забыл, поди. — Миссис Берн сделала широкий жест рукой.

Ее щедрость и ласковое обращение приводили меня в некоторое замешательство: неужели я так сильно изменился с тех пор, как мы виделись с ней в последний раз?

Вода в бочке была покрыта тонким слоем льда. Разбив его, я ополоснул разгоряченное лицо и шею, позволив холодным струйкам сбегать за шиворот. Стоя в дальнем углу знакомого двора, в тени, которую отбрасывала стена дома, я снова почувствовал себя восемнадцатилетним мальчишкой. Но если в те времена мое пребывание здесь выглядело как заключение, то сейчас возвращение в эти стены дарило ощущение свободы: если закрыть глаза и ни о чем не думать, можно даже избавиться от чудовищ, населивших мой разум.

Но совсем ненадолго. Едва зачерпнув горсть воды, я поднес ее ко рту, как за моей спиной раздался тихий кашель. Сделав быстрый глоток, я вытер губы и обернулся.

Джон Мильтон был невысокого роста, худощавый и узкоплечий. Среди его учеников ходил слух, что во время учебы в Кембридже товарищи прозвали его монахиней. Впрочем, прозвище ничуть нас не удивило. Мильтон был старше моего отца лет на пять-шесть, однако выглядел много моложе своего возраста, так что его вполне можно был принять за младшего брата Ричарда Тредуотера. Хотя в отличие от Ричарда — высокого, мускулистого, со смуглой кожей и темными волосами — Джон Мильтон весь состоял из светлых оттенков. Появившиеся у него на висках седые пряди почти не выделялись на фоне остальных блекло-желтых волос. На месте бровей топорщилось несколько жидких волосков, а цвет глаз и вовсе невозможно было определить.

Вы могли бы принять этого человека за слабого и безвольного, если бы не его взгляд, в котором светился глубокий ум и который пронзал вас насквозь, словно наконечник копья. Однако, даже встретившись с ним глазами, вы никогда не сумели бы понять наверняка, видит вас Мильтон или нет. Как по мне, учитель вечно витал в каком-то своем мире, и для него он был так же реален, как мир вокруг нас.

Мой бывший наставник, внезапно появившийся во дворе, застал меня врасплох. Он остановился футах в десяти за моей спиной и молча наблюдал, как я плещусь в бочке.

По дороге в Чалфонт я не раз рисовал себе нашу встречу, представляя, как падаю на колени перед Мильтоном, умоляя о прощении, но сейчас, когда момент настал, жест показался мне нелепым. Я побоялся, что меня высмеют и, как и предсказывала миссис Берн, вышвырнут пинком под зад.

— Мой отец умер! — внезапно выпалил я.

Учитель молча уставился на меня.

— И еще это… — Я вытащил из-за пазухи привезенные из Норфолка бумаги и протянул ему.

Мильтон нахмурился, но не взял их. Напротив, он развернулся и двинулся по тропинке, ведущей к деревянной скамейке, которая была установлена под высокой лавровой изгородью, отделявшей двор от сада. Походка у него стала скованной и какой-то неуверенной, словно за два года войны