До края Степи - Мари Пяткина

броский, чешуя блестит, грива гуще всех, теперь же носил широкую шерстяную хламиду с капюшоном, навроде плаща касателя. Прятал шрамы от солнца, чтоб зудели меньше. Впрочем, привычкам не изменил: с обычной сноровкой грабанул зарвавшуюся угольную копь, а в зловонных клетках на околице лагеря опять томились хумусы. Иногда Горын прежним образом пропадал на целый день, в одиночестве уезжая на новом верблюде, светло-буром, пока ещё молодом и норовистом. И если панатамана сея сволочь боялась и фамильярностей себе не позволяла, то Нага верблюд цапнул жвалами за хвост будь здоров, хоть и травоядный, сука-мать, и всякий раз, как Наг садился Горыну за спину со своею домброй, ибо тот любил под музыку кататься, есть и прочее бытовое, зловредная скотина пыталась лягнуться средней ногой, треш-пакет! Звали его Бурлей, и бежал этот верблюд как сухой пучок травы без всяких парусов, а уж с ними, да с попутным ветром — почти летал. Всё последнее время Наг прикармливал Бурлея белковыми батончиками, но подружиться пока не смог.

— Почему ты заиграл пес-сню мне, а не Звезде? — спросил Горын однажды после раннего завтрака свежей тлятиной с кумысом — ночью тлю и пригнали.

Наг плечами только и пожал. Откуда ему знать-то было…

— Музыканты нутром чуят, — пояснил свои мысли атаман, — им Праматерь прямо в голову шепчет, вот почему ты мне играл. Я хочу тебе что-то показать. Садись…

Горын кивнул на место позади себя, и Наг послушно вскарабкался в седло, стараясь держаться подальше от средних из шести, лягучих ног горбуна. Он повез Нага в Степь. Щупал ветер языком, смотрел по компасу и гнал, а верблюд лихо нёсся под косым парусом, мимо больших и малых руин, мимо кочевого стада дикой тли, мимо коптящих труб и ветряков каких-то копей. Остановился атаман в невзрачной руине без названия и надписи, не понять, что раньше в ней располагалось. Они свернули парус и привязали скотину к арматуре. Там и крыши не было ни единой, мутанту негде поселиться — несколько стен, поросших хилым кустарником, да царство ковыля меж ними. В траве валялся козий череп, в нём пряталась ящерка. Наг не понимал, зачем Горын его приволок в это место. Неужто хочет схрон свой золотой показать⁈ Неужто держит казну в таком нелепом месте? А ведь хорошо придумал, никто искать не станет посреди голой Степи, и в голову не придёт!

Атаман с натугой поднял зелёную от времени, крошащуюся плиту и отволок в сторону, обнажая опаленную молнией широкую трещину в земле. Репти послабее тот камень не сдвинули бы даже вдвоём.

— Я возвращалс-ся по С-степи, на одной злости и шёл, — негромко произнёс атаман. — Гроза зас-стала, не с-сбежать, и я забилс-ся под эти с-стены, чтоб ежами не порвало. Вдруг молния врезала прямо рядом, в землю, всё и повалилос-сь! С-славно с-скрылся, едва не подох… Однако, когда гроза ушла, она ос-ставила мне это…

Горын шагнул к трещине и спрыгнул вниз, лишь полы хламиды и взметнулись. Нагу ничего не оставалось, как отправиться следом.

Он на хвосте съехал по оплавленной стенке и шлепнулся на пол, поспешно встал и огляделся. Оба оказались в просторном, прекрасно сохранившемся бункере, полном древней пыли и костей. Человеческий бункер Великой войны. Пахло здесь тленом и временем. Хумусы, в остатках военной формы, во вполне целых касках, сидели и лежали на своих рабочих местах — за столами, с костлявыми руками на кнопках. Замерли навеки и сгнили над драгоценной аппаратурой, целой на вид.

— Это что, пульт управления ударной станцией? — не веря своим глазам, спросил Наг.

— Да. С-скотская наука, убившая с-старый мир и родившая С-степь…

Наг подумал о самой ударной станции, несомненно, до сих пор парящей в открытом космосе, несомненно, всё ещё рабочей, ведь тогда на века строили, и несущей смертоносные для всего сущего заряды.

— От чего они умерли? — чтоб нарушить тишину этого склепа, произнёс он.

— От мутагена. Весь бункер мгновенно выздох и не ус-спел с-сделать с-своего дела! Я с-слыхал, в те времена девянос-сто девять хумус-сов из с-ста умерли сразу, ос-стальные понес-сли уродства, кроме тех, кто под землю ушёл.

Наг хлопал глазами по сторонам и на атамана, а тот словно ждал чего-то, из-под капюшона в полутьме сверкал его пристальный взгляд, зрачки отражали скудный свет, льющийся из пролома. И вдруг Наг понял, что тот имел в виду. Тем самым, музыкальным чутьём догадался. Змея шепнула, сука-мать!

— Для меня ос-ставили, — Горын ухмыльнулся и потёр испещрённый ожогами подбородок с редкими отростками некогда густой бороды. — Я ис-спользую против Шахт и этот пульт, и с-станцию.

— Ох, Горын, — перепуганный Наг вздохнул с облегчением. — Ну ты и придумал. Ты, конечно, великий атаман, дал крылья Детям Ветра, при тебе банда разрослась как никогда и хабара гораздо больше стало, но чтобы эту штуку запустить, надо крепко в хумотехнике шарить, прямо гением быть. И сперва разжиться штатом инженеров, так сказать…

— А что говорит тебе чутьё?

Наг прислушался и не почуял ничего, кроме старой знакомой тревоги, но её музыкант всегда ощущал рядом со своим суровым хозяином, поэтому просто руками развёл.

— Любишь с-свои песни? — спросил Горын на обратном пути.

— Как не любить, — осторожно ответил Наг, покачиваясь на крупе верблюда спиной к хозяину, да побрынькивая о хвостатой зазнобе, ждущей степняка в развалинах.

Наг хотел поскорее забыть о мёртвом бункере и его смертоносном содержимом.

— Проронишь кому с-слово о виденном, больше не с-споёшь — язык вырву.

Наг даже обиделся.

— Я, может, и не первый храбрец на Степи, но уж точно не дурак, — буркнул сухо и больше не пел.

Даже песни писать его заперло, треш-пакет. Стрессанул.

И вот, когда музыкант почти забыл о трещине, ворон и явился откуда-то со стороны Соединённых Шахт. Рыжевато-выгоревший, мельче диких степных птиц. Влетел в шатёр атамана через отверстие в крыше и бухнулся на ковёр. Забрасывая голову, посланник долго пил, а когда перевёл дыхание, стал глотать куски холодной тлятины — не ел в пути, не пил, торопился. К ноге птицы крепился пластиковый тубус. Горын выгнал грелок из шатра, а Нага оставил, раскрутил трубочку и достал клочок бумаги. Сперва посмотрел мельком, затем продемонстрировал музыканту.

— Знакомая вещица?

С жадным любопытством музыкант глянул на квадратик быстрого фото и чуть домбру не выронил. Картинка достоверно изображала проклятый золотой респиратор, с которого все его мытарства и начались. Уж Наг-то на всю