Час Самайна - Сергей Пономаренко

— Как куда? В прачечную сдала сегодня утром, с другим грязным бельем.

— Какая прачечная? Какое грязное белье? Ты что, не помнишь, о чем мы вчера говорили?! Мне нужна эта рубашка немедленно!

— Хорошо, зайду в прачечную и возьму ее.

— Я буду у тебя через пятнадцать минут, жди меня на улице. Ничего не бери с собой — мы все купим новое. Где прачечная?

— В соседнем доме.

— Хорошо, до встречи. Не задерживайся! К моему приезду рубашка должна быть у тебя.

Сразу после разговора Лиза перезвонила в отдел, сообщила о звонке Блюмкина и получила указание задержать его возле дома подольше — автомобиль с группой захвата уже выезжает.

Блюмкин приехал только через полчаса. Выскочил из темного автомобиля, который, остановившись возле Лизы, не заглушил двигатель.

— Рубашку взяла? — был первый его вопрос.

— Извини, Яша, нужно подождать минут тридцать-сорок. Я с Аней договорилась, она вынесет ее сюда. Уже немного осталось, подождем. А чем эта рубашка так ценна?

— Реликвия, — буркнул Блюмкин и посмотрел на часы. — Времени нет, поедем без рубашки. Садись в машину!

— Если она тебе так дорога, давай подождем. Я себя неудобно чувствую, ведь это все по моей вине, — тянула время Лиза. — Хочешь, я сама туда еще схожу, а ты здесь…

Но Блюмкин не стал ждать и чуть ли не силой затолкал ее в автомобиль.

— На вокзал! Как можно быстрее! — скомандовал он водителю — крупному широколицему мужчине в потертой кожаной куртке. Лизе казалось, что автомобиль несется по улице с сумасшедшей скоростью, только мелькают дома и люди. Блюмкин же считал, что они двигаются с черепашьей скоростью.

— Быстрее. Давай быстрее! — командовал он и, не обращая внимания на водителя, крутил в руках револьвер. Тот опасливо косился и выжимал из автомобиля все, что можно.

Лиза думала, как поступить дальше, ведь Блюмкин обязательно потащит ее в поезд. Может, броситься к милиционеру на вокзале и попросить о помощи? Но разумно ли это? Она слышала, что Блюмкин исключительно метко стреляет…

Блюмкин мысленно успокаивал себя: не может удача покинуть его сразу после потери амулета. Ведь что такое амулет? Ничего! Удача сопутствовала ему, потому что он всегда тщательно готовился к операциям. Вот и сейчас вроде все правильно рассчитал: путь отхода, как двигаться к цели, на кого можно рассчитывать.

Наконец приехали. Блюмкин приказал водителю пока не уезжать и, одной рукой держа портфель, другой — Лизу за руку, поспешил в здание вокзала.

— На Ростов с какого пути отходит поезд? — спросил он румяную дежурную в шинели и платке.

— Ни с какого. Произошли изменения в графике движения. Час как ушел. Следующий будет завтра в семь утра.

«Пропал! — в панике подумал Блюмкин. — Неужели конец?»

— Поедем ко мне, там ты будешь в безопасности, — сказала Лиза. — Если в прошлую ночь было спокойно, то и в эту ничего не случится. Видно, судьба. По дороге зайду в прачечную и заберу твою реликвию. Да не волнуйся ты так — все будет хорошо! — уговаривала она его.

— У меня плохое предчувствие, — сказал Блюмкин, но послушно последовал за ней.

Они сели в автомобиль и отправились назад. Возле Лизиного дома Блюмкин сразу узнал машину с оперативниками, достал револьвер и приказал водителю:

— Если жить хочешь — разворачивай машину и жми как можно быстрее!

Автомобиль, скрипнув тормозами, развернулся и помчался назад. «Черный воронок» бросился в погоню, раздались выстрелы. Они выскочили на Мясницкую улицу.

— Не уйдем, у меня бензин почти на нуле! — крикнул водитель, косясь на револьвер.

— Вот черт! — ругнулся Блюмкин, повернулся к Лизе и спокойно сказал: — Прощай, Лиза. Я знаю, что это ты меня предала… — Затем повернулся к водителю и приказал остановиться.

— Я тебя спасла… — сказала Лиза, когда Блюмкин выскочил из автомобиля. Но он только молча посмотрел на нее и от вернулся.

— Товарищи, что за стрельба?! — строго спросил он приближающихся оперативников с оружием наготове. — Надеюсь, это недоразумение и мне не придется жаловаться товарищу Менжинскому на ваше поведение!

— Не придется, — сказал старший оперативник, здоровый рябой мужчина, ровесник Блюмкина. — Сдай оружие, ты арестован. Вот ордер.

— Мне нужно сообщить об этом моему начальнику, товарищу Трилиссеру!

— Не нужно. Он сам нас послал!

На первом допросе Блюмкин пытался шутить, но следователь был лишен чувства юмора и первым же ударом выбил ему два зуба.

— Эта голова знает слишком много, чтобы так с ней обращаться, — заявил Блюмкин, сплевывая кровь. — Петлюровцы выбили мне четыре зуба, ты два… Хоть их осталось еще двадцать шесть, это не значит, что они там растут как грибы!

Следователь задумчиво посмотрел на него, пригласил двух помощников, и втроем они избили Блюмкина до полусмерти. И такое проделывали каждый день — времени не было, руководство требовало результатов.

— Что ты хочешь услышать? — наконец взмолился Блюмкин. — Если я скажу все, что знаю, ты вскоре окажешься на моем месте.

— Тебе ли беспокоиться? Говори все, — ответил следователь.

Слова Блюмкина оказались пророческими. После окончания дела № 864И следователь был арестован и вскоре расстрелян. Судьбу Блюмкина решали на коллегии ОГПУ Мнения разделились, но большинством голосов он был приговорен к расстрелу.

— А о том, что меня расстреляли, будет в «Известиях»? или «Правде»? — спросил Блюмкин, узнав о решении.

На стене камеры в Лефортово он обнаружил нацарапанную чем-то острым надпись: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь на чудо. Господи, помоги! Алексей Ганин. 31 марта 1925 года».

Надпись понравилась ему своим оптимизмом и жизнелюбием. Он застыл, размышляя: может, и свою подпись поставить под ней? Потом решил, что хотя присутствие чуда в жизни не отвергает, но ставить свою подпись не будет. Ганину ведь судьба не помогла!

Последние ночи перед казнью он не спал, вспоминал прошедшую жизнь — совсем короткую, но такую насыщенную событиями, что и на несколько хватило бы. Не один раз он задавался вопросом: если бы тогда не лишился амулета, могла бы его судьба сложиться по-другому?! Вспомнил предсказание старой цыганки, которая предрекла ему смерть от женщины по имени Лиза, слова Жени Яблочкиной по поводу его судьбы на последней встрече… Неужели ранняя смерть была предначертана ему свыше и что бы он ни делал, все равно бы к ней пришел? Затем отверг фатализм и свел все к гримасам случая.

На расстрел Блюмкин шел постаревшим лет на пятнадцать, в порванном френче, с растрепанными, отросшими волосами и щетиной, которая могла бы через несколько дней превратиться в бороду, но этого времени у него уже не было. На изможденном, со следами побоев лице выделялись светившиеся упрямством глаза. Он знал в деталях, как происходит казнь, не однажды на ней присутствовал, однажды даже предлагал юной поэтессе заняться любовью на трупах расстрелянных. Увидев выстроившуюся расстрельную команду, крикнул: