Да родится искра - narsyy

Едва Старкальд подумал об этом, как рожденная внезапной радостью улыбка на лице его сошла на нет. Теперь и она изведает все тяготы и лишения рабской жизни. Девушка миловидна. Кто знает, чем ее заставят заниматься, рассмотри ее как следует новый хозяин.

Не позволю, твердо решил Старкальд, сжимая кулаки. Воля и жажда жизни возвратились к нему, и теперь он готов был свернуть горы и голыми руками перебить половину стражи Черного города, только бы выбраться из этой передряги вместе с Гирфи.

Когда и без того тусклый дневной свет стал меркнуть а краски выцветать, дорога пошла в гору. Скоро послышался шум и разноголосица впереди — они догнали лесорубов, волочивших двойкой лошадей ствол громадной лиственницы, который должен был пойти на замену рухнувшей опоре.

Добрались до моста. Овраг здесь тянулся далеко по обе стороны от тракта, а к югу вовсе превращался в широкое ущелье, и объездная дорога отняла бы значительно больше времени, чем ремонт на скорую руку. На другом краю оврага столпилось уже пять фургонов и несколько телег. У опушки леса обозные разбили небольшой лагерь — там горели костры, и в ночное небо, на котором только-только стали проявляться звезды, поднимались столбики серого дыма.

Продольные балки моста с одной стороны рухнули в пропасть, а вместе с ними и часть настила. Теперь бревна грудой валялись на дне оврага, загораживая течение набухшего ручья, вдоль которого протянулась подмытая, наполовину сгнившая опора. Там, внизу, копошилось с факелами несколько человек.

Червяков отправили помогать им перегораживать ручей, дабы можно было выкопать яму для нового столба. Тут же все они вымокли до последней нитки и перемазались в грязи. Сверху их осыпали бранью дружинники, которые не желали мараться, и вместо того, чтобы заняться делом, только поучали, как надо устроить то или другое.

От холода Старкальд дрожал, точно осиновый лист. Но вот широченный ствол наконец подали с края оврага и опустили в углубление под радостные возгласы.

Едва яму завалили землей и как следует утрамбовали, один из вившихся неподалеку псов вдруг поднял голову, застыл и навострил уши. С вершин деревьев с граем вспорхнуло несколько воронов. Сверху стал доноситься особенно громкий гвалт, крики и лошадиное ржание.

— Чего это там? — спросил Ядди у пары лучников, что караулили их.

Стражник постарше прислушался и кивнул второму, чтоб сходил проверил — с низины они все равно ничего не увидели бы. Молодой нехотя поднялся было на пригорок, но тут со стороны лагеря отчетливо донесся металлический лязг, а потом овраг огласили человеческие вопли, которые заглушил протяжный низкий рев.

Все они так и присели.

— Тварь вернулась! — дрогнувшим голосом пискнул Торн.

Старший, к его чести, не испугался.

— Хальд, ведем этих наверх, к телеге! Недоброе там творится!

Цепляясь за кусты, они взобрались по холму, выбежали к тракту и, как вкопанные, встали у края оврага.

— Лесники удрали уже! И ваши с ними! — крикнул им возница, что отчаянно пытался удержать кобылу. Та рвалась с узды, устрашенная картиной на противоположном склоне.

Там, озаряемый светом костров, виднелся силуэт невообразимого гиганта, чья голова возвышалась даже над верхушками корявых дубов. Десятки щупалец его извивались, стремясь добраться и до того, кто, обнажив меч, храбро бросился на врага, и до того, кто, не помня себя, обратил стопы к лесной чаще.

— В россыпь! Сзади заходи! Стреляй! — ревели дюжинные, но напустившийся ужас затмевал любые приказы и лишал воли самых отважных.

Мощными ударами чудище расшвыривало немногочисленных бойцов, словно буйный ребенок — вырезанных из дерева игрушечных свартов. Те отчаянно поливали его стрелами, целясь в глаза, бросались с топором и копьем, тыкали горящими головнями, но особого вреда нанести не могли. Одним за другим дружинники попадали в цепкие объятья — ребра их трещали, хребты переламывались.

— Делать что будем?! — кликнул младший страж.

Глаза его были, как два блюдца, он не смел ни вступить в бой, ни побежать первым.

— Что, не поможете своим?! Они же умирают там! — крикнул Старкальд.

— Заткни пасть!

Старший колебался. Теперь неугасимый страх безошибочно угадывался в его темных глазах. Пробраться к своим скоро было нельзя: пришлось бы спуститься в овраг и подняться с другой стороны, но к этому времени в живых не останется никого. Да и что могут два меча против такого исполина?

— Уходить надо! Не поможем! — заорал молодой страж то ли своему соратнику, то ли вознице.

Последний извергал шквал матерных ругательств. Упирающаяся лошадь его совсем взбеленилась. Она дергала и кусала поводья, а когда чудовище вновь заголосило, кожаные ремешки лопнули. Кобыла вырвалась из упряжки и галопом бросилась во мрак. Кляня ее на чем свет стоит, толстый возница спрыгнул с бесполезной телеги и побежал за ней, напрочь позабыв о своей суме.

Старкальд глянул еще раз на побоище на той стороне.

По всему было ясно — силы не равны. Две дюжины долго не протянут. Бой едва начался, а поляну уже усеивали трупы и тяжелораненые: придавленные, размолоченные, разорванные могучими щупальцами. Боевые кличи все чаще сменялись предсмертными воплями. Трудно было поверить, что человек может извлекать из глотки такие звуки.

Очередного защитника порождение мрака схватило за ноги, а после ударило о полусгоревший хворост костра, взметая снопы рыжих искр. Истерзанный труп полетел к своим, а тварь опять утробно загремела, и от жуткого звука этого остатки дружины дрогнули окончательно. Одни побросали щиты и побежали к оврагу, а другие, перепуганные до смерти, на четвереньках уползали к опушке, стремясь найти спасение в лесу.

Расправившись с людьми, чудище принялось топтать костры, и огней на той стороне скоро не стало. Зверь превратился из пылающего вихря щупалец в сгусток мрака, еще более грозный и пугающий. Не оставалось сомнений, что при его размерах, гигант запросто переползет через ущелье, и если они не поспешат, догнать их для него не составит большого труда.

Завидев это, старший коротко произнес:

— Уносим ноги.

Грозные, кровожадные псы все куда-то подевались, поэтому и без отмашки дружинника часть рабов прянула в стороны. Из невольников вновь они превратились в свободных, и каждый стал сам себе хозяин.

Один лишь Старкальд сообразил кинуться к оставленному на козлах мешку возницы и, пошарив внутри, извлек длинный нож.

Ночь была безлунна, и темнота на узкой просеке стояла хоть глаз выколи. Они то и дело натыкались друг на друга, оскальзывались в грязи, падали и беспрерывно бранились. Безудержный страх подгонял их.

Старкальд оглянулся, и