Наследие - Стивен Сэвил

Причетник отпрянул, упал на спину и откатился от твари, которая только что была графиней. А ведь она легко могла убить его. Она отнюдь не невинная жертва, которую нужно спасти, она - монстр, которого необходимо убить. Она зверь по природе своей. Ее нельзя приручить. Ее уже не вернешь в мир света любовью благословенного Сигмара. Более того, она не желает быть спасенной. Женщина, которой она была, давно умерла, а то, что осталось, - оскорбление естества, ублюдок смерти, демон.

Он знал, что должен сделать, и все же рука его дрожала.

- Давай, воткни это в ее сердце, убей ее.

Жрец опустил взгляд на кол, орудие убийства, и развернул его для удара. Несмотря на звериную силу, женщина была беспомощна. Они же не на бойне. Он не хладнокровный мясник. Эта мысль остановила руку старика. Он ведь жрец - он лелеет жизнь и все ее творения, они святы. Он не может сеять смерть. Он не какой-нибудь грязный слуга бога-убийцы. Он отдал свою жизнь служению Сигмару. Он обязан взращивать, сохранять, спасать, а не уничтожать.

- Что, струсил? Она не человек. Она - все, что ненавидит твоя вера. Неужели ты не чувствуешь, как проникает тебе под кожу ее скверна? Она зло! Бей! Очисти мир от ее мерзкого существования.

- Она не та, кого необходимо убить, претендент.

- Как ты смеешь?!

- Я смею, потому что я не убийца, - мягко сказал он. Жрец не мог это сделать. Кол выскользнул из его пальцев, и старик медленно поднялся. - Думаю, для нее можно сделать исключение.

Людвига претендента чуть не хватил удар. Лицо его побагровело от ярости, вены на лбу опасно пульсировали. На губах, поносивших жреца, пенилась слюна. А стоящий рядом телохранитель сохранял поразительную невозмутимость - он, по-видимому, привык к припадкам негодования своего хозяина.

- Насколько я помню, именно ты предлагал сдать Альтдорф вампирам и умолял верховного теогониста открыть ворота, чтобы спасти свою бесценную шкуру. Так что из нас двоих ты больше подходишь на роль труса, претендент.

- Ты поплатишься за свою дерзость, жрец!

- Не сомневаюсь, - согласился причетник. - Но только не своей бессмертной душой.

- ГДЕ ОН? - вдруг взвизгнула женщина, сражаясь с цепями с яростью, вполне сравнимой с яростью претендента. Она дергала, рвала, пинала, лягала снова и снова, пока ножка кровати не треснула с хрустом ломающейся кости. - ГДЕ МОЙ МУЖ?

Схватив оставленный причетником кол, она прижала его к своей груди. Поток слез струился по ее лицу. Кровь превращала Изабеллу в порождение мрачнейшего из ночных кошмаров. Женщина знала ответ, но ей нужно было услышать его.

- НЕТУ! СДОХ! ГНИЕТ В ГРЯЗИ! - взвыл претендент, отступая за надежную спину своего охранника. Даже в злости он оставался трусом.- ГДЕ И ТЕБЕ САМОЕ МЕСТО!

В эту секунду невозможно было сказать, кто из этих двоих не человек. Ярость претендента была омерзительна.

Голос женщины надломился, она перешла на шепот:

- Где он?

- Он ушел, - ответил причетник.

- Где он?

- Ушел, - повторил жрец, но слова его не доходили до сознания женщины. - Он мертв. Правда мертв. Он - прах.

- Нет… я не верю… Он бессмертен.

- Все живое должно умереть.

- Нет.

- Да, - грустно сказал старик. - Мир беспристрастен. Ему все равно. Мы всего лишь пылинки в глазу времени. Все мы рождены из праха и в прах возвратимся. Он ушел, женщина.

- ОН БЫ НЕ БРОСИЛ МЕНЯ! - И уже тише, неувереннее: - Он бы меня не бросил…

- У него не было выбора, - повторил уже сказанную фразу причетник, и тон выдал переполнявшие старика чувства. - Он уничтожен. Он уже не сможет вернуться к тебе.

- Значит, у меня ничего нет, - пробормотала Изабелла фон Карстен.

Причетник кивнул. Он протянул руку, чтобы отвести от ее лица волосы, но женщина опередила его - неуловимым движением вонзила она острие кола себе в грудь. Влажная плоть раздалась с отвратительным звуком, потом хрустнула кость. Глаза несчастной расширились - это боль достигла страдающего мозга, и причетнику хотелось верить, что он увидел в черных зрачках облегчение.

Закончить начатое она не смогла. Осиновый кол торчал из раны - он засел недостаточно глубоко, чтобы убить женщину.

- Пожалуйста… - простонала она едва слышно. Руки Изабеллы все еще цеплялись за деревяшку.

Жрец положил свои руки на ее и нажал, вгоняя острие все глубже и глубже, пока не почувствовал, как тело женщины-вампира подалось, и кол вонзился в сердце, чтобы успокоить его раз и навсегда. Порченая кровь выплеснулась из раны на их сомкнутые руки.

Причетник отпрянул, не отрывая глаз от ярко-алых пятен на своих пальцах. Он убил. Не имеет значения, что это было убийство из сострадания. Он убил.

Изабелла сползла на пол, кожа ее уже начала ссыхаться - годы противоестественной жизни способствовали ускоренному распаду. Кожа осыпалась хлопьями, плоть под ней разлагалась, стремительно становясь трухой, - сам воздух, казалось, очищал древние кости. Вероятно, от нее не останется ничего, кроме горстки пыли.

Причетник отвернулся - и увидел злорадствующего претендента.

- Ты все-таки добился своего.

- Как всегда. Ты странный человек, жрец. Ты скорбишь по монстру, от рук которого погибли тысячи людей. Нет, не понимаю я твоих приверженностей, не понимаю.

- Когда-то она была девушкой. Я скорблю не по монстру, которым она стала, но по девушке, которой она была, и по женщине, которой могла стать.

За его спиной продолжался распад. Лицо Изабеллы фон Карстен рассыпалось в прах с омерзительным шелестом - точно рой шуршащих ножками мух ползал по трупу. Да, она стала пылью.

Причетник протиснулся мимо претендента и покинул страшную комнату. Решение он принял на узкой винтовой лестнице, на полпути вниз. Священник заглянул к вору.

- Этот человек нуждается в уходе, позаботьтесь о нем, а когда он поправится, мы предложим ему начать новую жизнь, здесь, в соборе. Он не заслужил скитаний нищего. Он герой, и, боюсь, один из последних. Мы должны обращаться с ним как с любым нашим братом.

Молодой жрец, ухаживавший за Феликсом Манном, понимающе кивнул и вернулся к своим хлопотам.

Оставалось еще чудовище в подземелье.

Стараясь ожесточить сердце, причетник спустился во тьму.

Когда он распахнул тяжелую дверь, капитан Гримм все еще занимался своей работой. В пленнике уже нельзя было узнать человека, которым он, конечно, не был - уже не был. Один его глаз заплыл кровью, а плоть состояла из обугленных рубцов и ожогов, доходящих местами до самой кости. Одинокая кровавая борозда в ладонь шириной бежала от горла до паха. В камере пахло паленым мясом и кипящим жиром.

Гримм нехотя оторвался от трудов праведных.