Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

– И кем же ты станешь в следующий раз?

Я, пошатываясь, выхожу на темную парковку, теребя в руках сигарету, которая никак не желает разгореться. У входа в отель есть фонтан, из окружающего его мелководного бассейна вздымается статуя Венеры. Никогда не замечал ее, хотя в отеле бывал уже не раз. Я подхожу к ней, захожу прямо в бассейн. Легкий водяной туман от фонтана холодит лицо, слезы-капельки конденсата оседают на стеклах очков. Опускаясь на колени у подножия статуи, я размышляю о ложных божествах и молюсь тем, которые еще более нереальны – коих попросту не существует.

Спуск

Каллиопа продолжает смотреть на меня со своего места на сцене, и это похоже на конец света. Я не слышу слов, которые она поет в микрофон, потому что кислотный дождь в моей голове заглушает все. Остальные, кто был с ней на сцене – гитаристка, басистка, барабанщица; женщины, все они, – с таким же успехом могли бы вообще там не быть. Для меня только она и важна. Всегда только она и играла какую-то роль.

На крыше нас столпилось по меньшей мере две сотни – мы соприкасаемся плечами, когда по толпе проходит волнение; танцуем, как языки пламени, под звуки ее песен… и я не могу не подмечать, что ее взгляд раз за разом, упорно находит меня в этой жуткой толпе. По крайней мере, мне так кажется. Она может заставить тебя почувствовать себя особенным одним лишь взглядом в твою сторону. Этот взгляд превращает всех остальных в ничто. Один-одинешенек среди столбов презренного праха, ты забываешь и себя, и все надежды на жизнь – все существо молит лишь о том, чтобы она посмотрела на тебя. Чтобы она тебя заметила.

Букет роз, который я сжимаю в кулаке, внезапно кажется абсурдным, когда Каллиопа заканчивает свое выступление. Толпа начинает расходиться, чары рассеиваются, и я стою один, с цветами в руках, будто школьник. В моей голове, в зацикленной фантазии, я ведь собирался протолкнуться сквозь все эти тела и преподнести ей розы. Как некий оберег, означающий все то, о чем никто из нас не смеет сказать вслух. Люди ведь делают подобные вещи в кино. Люди многое делают в кино. Реальная жизнь гораздо менее романтична, но понимаешь это не сразу.

Я отворачиваюсь от сцены, избегая призрачного света ее пронзительного взгляда, и, чуть пошатываясь, подхожу к краю крыши. Высокая стеклянная перегородка настолько идеально отполирована, что кажется, будто можно пройти сквозь нее и упасть на забитую транспортом улицу в сотнях футов внизу. Вдалеке, среди темных холмов, испещренных оранжевым светом, бледнеет слово ГОЛЛИВУД. Вертолеты вяло и низко кружат над сверкающим городом, их прожектора бесцельно мечутся туда-сюда. На такой высоте очень легко почувствовать себя оторванным от всего – то есть внять мертвенному опустошению в душе еще более чутко.

Рядом со мной какая-то девушка. Ей, думаю, немного за двадцать, отсутствующий взгляд прикован к экрану телефона. Когда я толкаю ее локтем, ее глазам требуется мгновение, чтобы сфокусироваться на мне. Как будто она пробуждается ото сна.

– А? – отрывисто спрашивает она. Нетерпеливо, раздраженно. Я морщусь, но все равно протягиваю ей цветы. Она хлопает глазами, глядя на них.

– Типа, что это вообще такое, – тараторит она.

– Ничего особенного. Просто цветы.

– У меня есть парень.

– Я тебе ничего не предлагаю. Бери.

– Я с тобой никуда не пойду.

– Я сам никуда не тороплюсь.

Ее глаза сужаются, когда она внимательно изучает мое лицо.

– Хорошо, но, типа, в чем вообще тут дело? Ты принес это кому-то, и она отвергла тебя, поэтому ты просто решил спихнуть их на первую попавшуюся симпатичную девчонку? Я все правильно уловила?

Жестокость в ее лице, в ее голосе… это так похоже на манеру Каллиопы, что вызывает почти что ностальгию. Я чувствую сладковатый привкус – такой есть у грейпфрута. И у утраты.

– Правильно. И не переоценивай себя – не такая уж ты и симпатичная.

– Ого, да ты у нас крутой тип. – Она явно задета. – Цветы? Кто вообще в наше время их дарит? Эй, старичок! Ты из какой вообще машины времени вылез?

Я оглядываюсь на пожары на холмах и на мгновение задумываюсь, каково это – гореть, а потом осознаю, что уже и так знаю. И снова это ощущение апокалиптической завершенности. Как будто всему приходит конец. Как будто ничто больше ничего не значит. Это самое старое чувство, которое я знаю. Конец света наступает постоянно, но всегда кажется, что этот раз – первый и последний.

Ничего не остается, кроме как бросить цветы на землю. Я устал их держать.

– Ну, – говорит девушка, моргая при виде брошенных цветов, лежащих у нас под ногами, – это, типа, драматично.

Уходя, я чувствую, что Каллиопа наблюдает за мной откуда-то из-за горячей массы тел. Возникает желание оглянуться, еще раз увидеть ее и прильнуть к ней, но в этом не было бы спасения. Я сгорю в любом случае.

У меня закладывает уши в лифте, когда он мчит вниз. Двери открываются на восемьдесят седьмом этаже – кажется, здесь кинотеатр, – и трое парней лет тридцати входят в кабину. Их мягкие, одутловатые лица выглядят усталыми и безжизненными. Все они одеты в футболки с эмблемой «Marvel». Каждый из них держит фигурку супергероя. Я хочу спросить их, что они делают, куда направляются. Чувствуют ли они вообще хоть что-нибудь. Они кажутся не более реальными, чем пластиковые игрушки в их руках. Я и об этом хочу сообщить им, но это ничего бы не изменило.

Двери снова открываются в темный, малолюдный бар на семьдесят пятом этаже. Никто не заходит, и зрители смотрят на меня со скучающим ожиданием. Я ничуть не планировал здесь останавливаться, но все равно выхожу, потому что мне не нравится чувствовать на себе эти их сальные, влажные взгляды.

Моя подруга, Саммер Пристли, сидит одна в баре. Она не выглядит удивленной, увидев меня. Я сажусь рядом с ней и заказываю тоник. Бармен отмахивается от моей кредитки.

– Я подумала, что ты можешь быть здесь, – говорит Саммер. – Я слышала, что Каллиопа выступала с шоу на крыше. Уж ты-то не мог остаться в стороне, не так ли?

– Сама знаешь, как это бывает, – бормочу я. – Мотыльки, пламя. Старая история.

– Ты поговорил с ней?

– Нет. И не собирался.