Музыка ночи - Джон Коннолли

– Которая сломила многих, но не все они стали убийцами.

– Вы правы. Но необходимо понимать обстоятельства, которые могли их породить.

– Неужели?

Куэйл тягостно вздохнул. Возможно, детектив был не столь достоин его внимания и интереса.

– Теперь насчет детей, – произнес Куэйл.

Хассард пошевелился в кресле.

– Что именно?

– Я слышал, они были… с особенностями.

– У них был рахит.

– Не рахит, а кое-что похуже. Она были едва ли не мутантами.

– Что за вздор!

– А вздор ли то, что вы их до сих пор не идентифицировали? Или что они были без родителей и опекунов и никто не вызвался востребовать их тела?

– Но ведь это их уже не вернет к жизни, не так ли? – насупился Хассард. – Извините за дерзость, мистер Куэйл, но впечатление такое, будто вы чуть ли не сомневаетесь, что руки Сотера вообще замараны.

– Я адвокат, – напомнил с нажимом Куэйл. – Задавать вопросы – мой долг.

– А мой – найти убийцу… и его сообщника.

– Сообщника? Интересно.

– Прежде чем экономка вызвала полицию, кто-то проник в дом. Сотер в своей рукописи утверждает, что забаррикадировал двери, а затем заперся в тайной комнате Молдинга. Однако на момент прихода экономки парадная дверь оказалась открыта, равно как и вход в ту комнатушку. В обоих случаях они были вышиблены снаружи. Мы нашли отметины.

– И какие же?

– Вначале мы решили, что они сделаны ломом. Но теперь более вероятной считается версия насчет грабель или другого инструмента с зубьями, способными царапать дерево. Мы допросили землекопа, но выяснили, что в те часы он не покидал дома, что подтверждает его семья.

– Зубья, – задумчиво пробормотал Куэйл.

Он вытянул правую руку и согнул пальцы, оглядывая свои безукоризненно отполированные ногти. Хассард заметил его жест, но ничего не сказал.

– А книга, про которую писал Сотер? – спросил Хассард. – Которую он сжег?

– Да, – рассеянно кивнул Куэйл. – «Разорванный Атлас».

– Ее следов мы в камине не нашли.

– Но это же книга, – пожал плечами Куэйл. – Им свойственно сгорать.

– Действительно.

Хассард постучал карандашом по блокноту.

– Скажите откровенно: вы считаете Сотера безумным? – осведомился он.

– Повторяю, по моему мнению, он был чрезвычайно восприимчивым.

– Если верить его рукописи, он считал, что часы идут назад, а измерения нашего мира меняются. Приписывал какие-то чудовищные последствия аварии поезда, из-за которой порушились телеграфные столбы.

– Я помню другого Сотера – с добрым нравом.

– А вы в курсе, что месяц назад он наведывался к генералу сэру Уильяму Палтни и устроил там форменный скандал? Хорошо, что генерала не оказалось дома, а то кто знает, чем бы все кончилось? Может, и еще одной жертвой.

– Впервые слышу!.. Хотя поверьте, Сотеру до Палтни дела особо не было. Во всяком случае, он не питал насчет него ни иллюзий, ни бурных чувств.

– Племянник Молдинга в беседе со мной придерживался иного мнения.

– Мистер Себастьян Форбс, – неприязненно сказал Куэйл, – ждет не дождется, когда сможет заполучить огромное наследство. Вскоре решатся дела по состоянию Молдинга, и он озолотится.

– Мистер Форбс сетует, что как душеприказчик его дяди вы не очень-то расторопны в улаживании деталей, позволяющих ему вступить в наследные права, – парировал Хассард.

– Правда? – выгнул брови Куэйл. – Как странно. Ограничимся тем, что мистер Форбс непременно получит все, что ему причитается. Как только наступит срок.

Хассард хотел что-то сказать, но прикусил язык и спрятал блокнот во внутренний карман.

– У нас все? – вежливо спросил Куэйл.

– Пока да.

– Простите, что не смог быть для вас более полезным.

Хассард выдавил улыбку.

– А вы и впрямь так считаете?

– Вы очень циничны, даже для детектива.

– Наверное. Уменя есть еще один вопрос, последний. Который меня, признаться, волнует.

– Задавайте.

– Вы верите в то, что Сотер мертв?

Куэйл задумчиво помолчал и наконец произнес:

– Я верю в то, что здесь, на этой земле, мы не найдем Сотера целым и невредимым.

– Оригинальный ответ.

– Вы так считаете? – усмехнулся Куэйл. – Давайте-ка я вас провожу. Лестница у нас здесь шаткая.

* * *

Омут ночи становилcя все глубже.

Когда призрачный нимб света, различимый сквозь портьеры Куэйла, погас, сам юрист очутился во дворе. Он прошел по булыжникам, отпер какую-то дверь (та находилась как раз напротив его конторы) и аккуратно прикрыл ее за собой. Проверять, нет ли за ним наблюдения, он не стал, поскольку обладал прямо-таки сверхчувствительностью.

Ведь он варился в этой среде уже долгое время, а впереди него расстилалась бесконечность.

Он поднялся по крутым ступеням в свое уютное жилище: столовую, совмещенную с библиотекой гостиную, кухоньку и спальню (главное место в опочивальне занимала массивная дубовая кровать того же оттенка и винтажности, что и письменный стол в кабинете). Опять же, получи мифический наблюдатель, располагающий и временем, и особым интересом к укладу жизни адвоката Куэйла, разрешение на вход и обладай он достаточной проницательностью, он бы, возможно, обнаружил кое-что любопытное. Парадоксально, совокупная площадь квартиры Куэйла изрядно превышала пространство, ограниченное стенами. Пожалуй, потенциальный соглядатай был бы весьма изумлен данным фактом.

Большинство трудов на полках было посвящено юриспруденции, а между ними вкраплениями виднелись фолианты по оккультизму. Книги эти были уникальны: среди них имелись даже трактаты, проклятые церковью из-за своего непотребства и черной греховности.

Правда, один том находился не на полке. Он стоял на пюпитре – обложка обуглена, страницы почернели. Когда Куэйл переступил порог, часть обложки вытянулась – и кусочек за кусочком, дюйм за дюймом начала прорастать в разные стороны.

«Атлас» восстанавливал себя совершенно самостоятельно. Куэйл отложил принесенные бумаги и освободился от шарфа, а затем и от пиджака. Он направился к вделанной в стеллаж двери, открыв которую (представим, что сие в принципе возможно) незваный гость просто бы вперился взглядом в голую стену. Но Куэйл лучше других знал устройство вселенной: то, что ты видишь, не всегда соотносится с тем, что действительно существует. Вытащив из брючного кармана ключ, он вставил его в скважину и повернул. И хотя Куэйл сделал лишь один-единственный оборот, до него донесся звук срабатывания множества замков – прерывистое, шелестящее эхо почти бесконечного числа медленно размыкаемых дверей.