Рисунки на крови - Поппи З. Брайт

К тому времени, когда они подъехали к клубу, «Священный тис» был уже битком набит. Теплый дождь оседал туманом, но народ еще тусовался на тротуаре, наслаждаясь влажным летним вечером. Полно черных прикидов и драной джинсы, стрижек под ноль и длинных косичек и дредок, причесок, окрашенных во все цвета неоновой радуги. Большинство лиц — юны, бледны и восторженны. Больны от радости, подумал Зах, все они больны ра-достью, какая охватывает при виде разворачивающегося перед ними будущего, мириад новых дорог.

Привратником сегодня был худенький как тростинка мальчишка с такими же пронзительными и изящными чертами лица, как у птицы. Выкрашенные в черное пряди с запутавшимися в них каплями дождя беспорядочно падали ему на лицо, на миг Заху захотелось схватить в объятиях, закружить это несчастное, голодное с виду существо, чтобы дать ему заряд той энергии и любви, что электрическим током бежали по его телу. Но он смог совладать с собой.

Мальчишка остановил их на входе в клуб, и Зах произнес три слова-талисмана, которые сорвались с его языка так легко, как будто говорил их всю свою жизнь:

— Я в группе.

— Как тебя зовут?

— Дарио.

Мальчишка отыскал названное имя в своем списке, вычеркнул, потом поднял глаза на Тревора.

— А как насчет него?

— Он со мной.

— Ладно.

Взяв с полочки резиновую печать, он ткнул ею в красную чернильную подушечку, а потом — на тыльную сторону их ладоней. Эмблемой «Тиса» оказалось довольно пугающее на вид дерево, раскинувшее многочисленные ветви и похожее на мифический Иггдрасиль, уходящий корнями в ад.

Из теплой ночной тишины они окунулись прямиком в духоту и едва-едва скрытое возбуждение клуба.

— Дарио? — осведомился Тревор.

— Это мой сценический псевдоним. В честь Дарио Ардженто.

Но они уже попали в толпу, и говорить стало невозможно. Схватив Тревора за руку, Зах потащил его в исписанную граффити комнату позади сцены. Терри и Эр Джи сидели, развалясь, на продавленном диване. На. сгоревшей и лишенной нутра колонке стоял переносной холодильник с вездесущей «нацбогемой»; Зах вытащил себе бутылку.

— Так вот, звонит мне по телефону Призрак, — рассказывал Терри Эр Джи, — и говорит: «Что у вас там происходит? У вас что, новый солист?»

— Ну надо же!

— Ага! А потом: «Ну, смотрите, держитесь. Кто-то висит у него на хвосте». А потом трубку берет Стиви и объясняет: «Призраку приснилось, что вашего солиста разыскивает ФБР или что там еще».

— Гы… Привет, Зах. Привет, Тревор.

Вскочив, Терри обнял обоих.

— Зах, нашему экстрасенсу приснилось, что за тобой гонится ФБР. Скажи, что это не так.

Зах попытался рассмеяться.

— Разумеется, нет, если только им не настучали про увечья крупного рогатого скота.

Тревор сжал его руку.

— Ну, — сказал Терри, — готов?

— Черт, да!

— Думаю, стоит разбить концерт на два отделения. В перерыве все купят пива, и у Кинси будет побольше выручки.

— А мы подкуримся за сценой, — вставил Кальвин.

Зах даже спросил себя, не подслушивал ли гитарист за дверью.

На Кальвине были черные хлопковые леггинсы и узкая, в обтяжку, тряпка, которая когда-то, наверное, была футболкой, — почти тот же прикид, какой был на самом Захе, только еще более обтягивающий и вызывающий. В прорезе в «футболке» было видно, что в сосок у Кальвина вставлено серебряное колечко. Просияв Заху улыбкой, Кальвин протянул ему какой-то чёрный продолговатый предмет — подводку для глаз.

— Хочешь?

Выделываться на сцене, распутно выпачкав глаза гримерным углем!

— …можно?

Кальвин сунул карандаш в руку Заху и отвернулся, разминая пальцы. Он, похоже, несколько сбавил обороты. Атмосфера за сценой и впрямь внезапно оживилась, стала возбужденно-деловитой: ребята собирались от души поразвлечься, но все же это была работа. Терри и Эр Джи стояли потягиваясь. Зах ощутил первый трепет нервозности, словно по его желудку прошлось птичье крыло. Глядя на себя в крохотное без лампочек зеркало, заботливо предоставленное Кинси, Зах начал обводить глаза черным.

Тревор глядел на него странно.

— Что ты делаешь?

— Накладываю грим. — В качестве завершающего аккорда Зах слегка размазал углы глаз, потом поднял взгляд на Тревора. — Нравится?

— Наверное, мне лучше вернуться в клуб.

— Как знаешь. А почему?

— Потому что, если я останусь здесь, — Тревор наклонился поближе, — я трахну тебя прямо на глазах у всей группы.

Великолепно — теперь на сцену он выйдет с эрекцией.

— Подожди до конца концерта, — прошептал он в ответ, — мало тебе не покажется.

— Обещаешь?

— М-м-м-м…

Губы Тревора закрыли ему рот, руки Тревора обняли его за плечи, крепко сжали. Потом Тревор поднял глаза на остальных музыкантов.

— Удачно вам отыграть, — сказал он.

И все музыканты, сообразив, что бессовестно пялятся, улыбнулись чуть шире, чем нужно, и выдали в ответ нестройный хор благодарностей.

Дверь в зал распахнулась и захлопнулась, Тревор растворился в толпе. Терри обвел взглядом остальных.

— Готовы?

Повсюду кивки. Мгновение тишины. И тут Терри произнес еще одно слово-талисман рок-н-ролла:

— Поехали.

Когда «Гамбоу» вышла на сцену, Тревор стоял в самом центре танцплощадки. Он почувствовал, как толпа напирает на него, и позволил отнести себя поближе к Заху.

Зах плотоядно улыбался залу. Кальвин и Эр Джи подняли гитары, закинули на плечи разноцветные, хипповского плетения, ремни. Сев за барабаны, Терри подался вперед и хрипло произнес в микрофон, установленный на перкуссии:

— Здравствуйте все. Мы «Гамбоу»! — Брызги свиста и аплодисментов. — Спасибо. Как видите, сегодня нас не трое, а четверо. Поприветствуем ДАРИО, нашего гостя, который приехал к нам с ограниченным ангажементом на… один… вечер! — Палочки легким поцелуем прошлись по цимбале. — ДАРИО! Подлинный мапьяк-кажун из самого что ни на есть Нового ОрлеААААНа!

За лесом поднятых над толпой махающих рук Тревор ясно увидел, как губы Заха сложились в «О черт!». Но Зах быстро взял себя в руки, и когда Терри выдал трехтактовое вступление к первой песне, сорвал со стойки микрофон. Кальвин пустил волну «сырого» звука, а Эр Джи поддержал его басовой партией, напомнившей Тревору грохот колес, с ревом несущихся по открытой автостраде. Зах постоял, прижимая к груди микрофон, потом поднял голову и пригвоздил блестящими глазами зал.