Сфинкс - Тобша Лирнер

«Португальский центр» представлял собой относительно новый, привилегированный бар в Рушди — в том же дорогом, что и вилла нефтяной компании, пригороде Александрии. Клуб располагался в перестроенной вилле с баром на открытом воздухе и дискотекой на втором этаже. Вход было отыскать нелегко, и у двери стояла парочка вышибал — крепких парней из бывших сотрудников службы безопасности. Посетители являли собой странный сплав богатства и одиночества.

Мы сели под выдающимся во двор навесом из плетеного тростника. За соседним столиком несколько подвыпивших итальянских морских офицеров спорили, кто из певцов лучше — Майкл Джексон или Карузо. За другим белый угандиец (по слухам, торговец оружием) оторвал взгляд от пышной юной блондинки, с которой заигрывал, и едва заметно кивнул в мою сторону. Так здороваются, когда в душе не сомневаются, что мужчина занимается чем-то недозволенным — например, изменяет жене. Не исключая, что за мной могут следить, я нервно обвел бар глазами. Но здесь, вероятно, было безопаснее, чем во многих других местах Александрии. Клуб был для избранных, и сюда никто бы не прошел за взятку.

Хотя Рэйчел сначала и не хотела со мной идти, однако допивала уже третью порцию виски. Но спиртное не оказывало на нее заметного действия — только делало словоохотливее. Я не протестовал. Сам я, с тех пор как пришел в бар, все больше замыкался. Мне отчаянно хотелось обсудить события последних нескольких недель с человеком, который помог бы яснее понять происходящее. Но я боялся, что, выслушав меня, Рэйчел отнесется к моим словам скептически, если не хуже. Я уже полвечера потратил, споря с ней о политике, а она подыгрывала мне, чувствуя, что я внезапно расхотел говорить о личных делах. Наши разглагольствования и словесная эквилибристика возвратили меня к тому миру, в котором я жил до Египта, ко временам до смерти Изабеллы, к моему прежнему, молодому, полному надежд «я». Слушая Рэйчел, я внезапно вспомнил, как лет восемнадцать назад мы студентами ходили с ней на демонстрацию, протестуя против военных действий Франции, отказывавшей в независимости Алжиру. Какими мы были горячими, насколько были уверены в своей моральной правоте и с юношеской бесшабашностью нисколько не сомневались, что такое состояние души продлится вечно. Теперь во мне отозвалось то чувство, которое я испытал, глядя, как молодая американка выкрикивает лозунги. Я полюбил Рэйчел за ее увлеченность политикой и решительность. Она до сих пор осталась такой. Несмотря на напускную грубоватость, в ней жила любовь к людям. И это мне понравилось, как и ее новое качество — самоирония, которой не было в юной девушке. С возрастом Рэйчел как будто стала резче, в ее взглядах появилась мускулистость. Я даже ощутил себя с ней немного на тропе войны, будто мы устроили эротическое соревнование, обещавшее в конце оргазм, поражение или смерть.

— Так чем кончился твой брак? — спросил я ее.

— О, это очень сложно. Аарон хотя и утверждает, что ему нравятся чуждые условностям женщины, но не думаю, чтобы он реально хотел жениться на одной из них. А как ты жил?

— Мы… были удивительно счастливы. — Сказать по-другому казалось мне чем-то вроде измены Изабелле, хотя я вовсе не собирался соблазнять Рэйчел. — Ответь, почему ты тогда от меня ушла?

— Давай посмотрим правде в глаза, Оливер. Мы были самой неподходящей на свете парой. Наша связь не могла продолжаться.

— Может, и не могла, но в то время мне было очень больно. — Я поморщился, вспомнив свое первое взрослое потрясение.

— В двадцать три года это естественно. — Неожиданно гнетущие воспоминания заставили наши взгляды встретиться.

Сверху грянула модная танцевальная мелодия «Диско инферно». Я поднял голову: диск-жокей, худой как палка молодой араб в желтой шелковой рубашке с цветочным узором, задумчиво смотрел на пустой танцзал. На стойке бара курились благовония, и чистое звездное небо над головой, казалось, смотрело на нас с легким удивлением. Вечерний ветерок доносил до меня с другого края стола аромат духов Рэйчел, и, несмотря на горе и усталость, мои страхи стали меньше, как-то сразу ужались.