Бледный всадник, Черный Валет - Андрей Дашков

Священник закатал рукав рясы и посмотрел на скарабея, который останется на его предплечье до конца дней – то ли родимое пятно, то ли ожог, то ли искусная татуировка. Память о визите к Большой Маме. Теперь он тоже был помечен зловещим знаком, клеймом чуждого культа – и кто тогда был его истинным хозяином? Кто заказывал музыку? Кого он только что предал? Кому оставил в заклад свою предположительно бессмертную душу? И не наступил ли момент истины – когда бессмертие ужасает сильнее, чем близкий конец краткого, печального и безнадежного земного пути?..

Священник сел на землю, привалившись к какому-то пню и не замечая холода. Он оправдывал свое бездействие тем, что ему надо подумать. С этой позиции он мог видеть только черную голову Феникса, застывшего будто изваяние. Он велел ему сесть. Не торчать на виду. Вернее, ПРЕДСТАВИЛ себе, что Феникс садится. Тот мгновенно присел и прекрасно замаскировался.

Эта жуткая полуорганическая машина уничтожения поражала священника своим совершенством. Почти завораживала. Искушала демонической силой и демоническими возможностями. «Господи, дай мне немного мудрости… – прошептал священник. – И не дай сотворить еще больше зла». Теперь, когда цель находилась так близко, зло показалось ему размытым и безликим. Оно гнездилось во всех головах без исключения, но не мог же он убить их ВСЕХ?!

Зло перетекало в добро и наоборот – как день и ночь. То, что одно было немыслимо без другого, не меняло сути дела. Как и то, что дуализм растворялся в святости.

Священнику было далеко до святости. Равновесие явно нарушено – давно и почти непоправимо. Возьмись он заново взвешивать добро и зло – и он возьмет на себя слишком много. Если бы кто-нибудь сделал это за него… Например, судьба. Почему бы не свалить все на судьбу? Так получилось. Извините. У меня не было другого выхода…

Впрочем, один ЗАПАСНОЙ выход есть всегда. Прямиком на тот свет, а там – совсем другое кино. Но ведь здесь все будет продолжаться без тебя. Все останется прежним. Торжество подлости, жадности, похоти, жестокости; всеобщая паранойя, неизлечимая мания превосходства; выжженные глаза, уши в качестве трофеев, содранная кожа, отрезанные мошонки, вывалившиеся кишки; алчное чавканье, насмешки ничтожеств, унижение гордых, развлечения блудливых; насилие, убийства, замораживание живьем, страдания, зверства (и немного о ЛИЧНЫХ фобиях, поп, не стесняйся: как насчет иголок под ногти? утюга на живот? А что, если засунуть твои пальцы в крысиную клетку? твой член в мясорубку? шомпол тебе в задницу?); пожирание душ, помойное ростовщичество, растление подростков, грязный опыт стариков, смерти невинных детей, материнские стоны, зародыши в сточных канавах; бессильные вопли отчаяния, обращенные к равнодушному Небу.

Ты твердишь об этом, но твои обличительные речи – дешевка. Уже ничего нельзя исправить. Своей смертью, равно как и своей пассивностью, ты лишь поможешь цветам зла расцвести еще пышнее. Прекраснейшие в мире клумбы – это те, что разбиты на могилах… И когда ты превратишься в земле в гнойную червивую массу, цветы жадно выпьют твой гной, впитают его в себя, и ты станешь ядовитой пыльцой, носящейся над изнасилованной и растерзанной твердью. Так продолжится для тебя круговорот веществ в природе; таким будет твой новый цикл. Ускользнуть не удастся. Возможно, лучшее, что ты мог бы сделать, – это вернуться ненадолго. Если позволит Большая Мама. У Большого Папы ты уже не спрашиваешь разрешения. Когда-то Он не ответил на самый важный для тебя вопрос…

Итак, коротенькая жизнь взаймы – чтобы исправить ошибку, восстановить равновесие. Чтобы вытащить кого-то на миллиметр из дерьма. Сам-то ты уже не тонешь. Ты – всего лишь муляж из пепла. Ангелочек мщения, сотканный из истлевшей ткани кошмара…

Священник, наверное, размышлял бы об этом до вечера, но какой-то отдаленный шум привлек его внимание. Он привстал и осторожно выглянул из-за кустов.

Ему показалось, что кто-то ударил его в солнечное сплетение. «Вот оно! – закричал он про себя, ненавидя и торжествуя. – Вот оно!!!»

Он увидел подтверждение своих мыслей, еще одну иллюстрацию в летописи человеческого упадка, пример страшного опыта, знак свыше, руководство к действию. Он смотрел, не отрывая взгляда; хотел вобрать в себя черную энергию зла, слепить в плотный беспросветный ком (лишь бы не подавиться) и навсегда избавиться от проклятой рефлексии и сомнений.

Священник встал в полный рост.

– А ну, прекратите! – сказал он хриплым, неузнаваемым голосом.

Все продолжалось. Он понял, что его никто не услышал. Как всегда, он говорил слишком тихо.

– А ну, прекратите, скоты, мать вашу! – крикнул он. На этот раз собственный крик показался ему зловредным карканьем воронья. – Я сказал, прекратите!!!

Пауза.

Три секунды тишины.

Потом раздался взрыв хохота.

– Пойди и трахни себя пальцем, поп! – произнес знакомый властный голос. Еще более властный, чем всегда. Священник с трудом избавился от его липкой власти. А заодно и перестал колебаться.

Видит бог, он этого не хотел…

* * *

Феникс тоже выпрямился в полный рост и вышел из своего укрытия. Замер, чуть расставив ноги. Он не дышал и не двигал головой. Его не беспокоил жирный сладкий дым, плывший в его сторону. Фасеточные глаза обозревали добрую половину мира. Какие-то темные существа копошились в самом центре искаженного пейзажа с задранным по краям поля зрения горизонтом. Мерзкие существа – будто мухи на куче свежего навоза. Каждое из них уже было помечено значками целеуказателя – маленькими призрачными крестиками, которые вскоре превратятся в большие деревянные…

Пьяный смех продолжался, хотя и стихал понемногу.

«Господи, помилуй! – подумал священник. – Ты же видишь, я тут ни при чем».

И МЫСЛЕННО нажал на спусковой крючок.

За полторы сотни шагов от него Валет мгновенно поразил первую живую мишень.