Полный газ - Джо Хилл

Сквозь жалюзи сочится и растекается по беленому потолку мигающий свет: голубой – красный – голубой – красный. Снаружи доносятся басовитые мужские голоса и треск помех, как когда полицейские переговариваются по рации.

Не в первый раз слуги закона приходят к ним в дом. Два года назад Маккорты пережили облаву ATF^[8]. Тогда федералы перевернули все вверх дном, но оружия так и не нашли. Все стволы надежно укрыты в гараже, в схроне шести футов глубиной, прямо под трактором «Джон Дир».

Дверь в спальню открывается. На пороге стоит Хэнк.

– Джек! Это твоя мать.

– А-а. Она за мной приехала?

Джек надеется, что нет. Под одеялом так уютно, он пригрелся, Бет гладит его по голове – и совсем не хочется вставать.

– Нет.

Пройдя через комнату, Хэнк Маккорт садится рядом с Бет. Та берет его за руку, смотрит на него снизу вверх мокрыми несчастными глазами. В круглых стеклах очков Хэнка отражается свет полицейских мигалок: красный – голубой – красный – голубой.

– Твоя мать возвращается домой, – говорит Хэнк.

Бет зажмуривается, лицо ее искажает какое-то сильное, непонятное Джеку чувство.

– Правда? Ты на нее больше не сердишься? – спрашивает Джек.

– Нет. Больше не сержусь.

– Это полиция привезла ее домой?

– Нет. Пока нет. Джек, ты ведь знаешь, почему твоя мать хотела уйти?

– Потому что ты не давал ей пить.

Этот ответ он за три недели выучил как мантру. Слышал его от всех: от отца, Коннора, Бет. Два года мать оставалась трезвой, но в конце концов ее самообладание дало трещину. Прорвалось, словно мокрый бумажный пакет, и бутылка стала ей дороже сына.

– Верно, – отвечает Хэнк. – Хотела отправиться куда-нибудь, где никто не будет мешать ей пить и глотать свои пилюли для психов. И это оказалось для нее важнее тебя. Больно об этом думать, но так и есть: выпивка и пилюли стали для нее дороже нас всех. Она даже квартиру сняла возле винного магазина – должно быть, чтобы далеко не ходить. Сегодня днем купила бутылку джина и взяла ее с собой в ванную. Пила, лежа в ванне, потом начала вставать, потеряла равновесие и разбила себе голову.

– А-а.

– И умерла.

– А-а.

– Ты знаешь, она была нездорова. Всегда. Уже тогда, когда мы с ней познакомились. Я рассчитывал, что с нами ей станет лучше, но… ничего не смог сделать. У нее это семейное. У твоей матери бывали очень странные идеи, она старалась утопить их в выпивке – и в результате утонула сама.

Он ждет ответа, но Джек не знает, что сказать. Наконец отец добавляет:

– Если хочешь поплакать, валяй. Из-за такого реветь не стыдно.

Джек пытается найти в себе какие-нибудь чувства и не ощущает ничего, даже отдаленно напоминающего горе. Может быть, позже. Когда как-то уложит это в голове.

– Нет, сэр, – отвечает он.

Несколько секунд отец внимательно смотрит на него из-за ярко мигающих стекол очков. Затем кивает – быть может, одобрительно, – легко сжимает колено Джека и встает. Они не обнимаются, и удивляться этому не стоит. Ведь Джек уже не маленький. Ему тринадцать. В Гражданскую войну тринадцатилетние вовсю сражались против захватчиков-янки. И сейчас в Сирии воюют с автоматами тринадцатилетние солдаты. Тринадцать лет – возраст, в котором можно и убивать, и умирать, если потребуется.

Хэнк выходит из спальни. Бет остается. Джек не плачет – а она прижимает его к себе и разражается приглушенными рыданиями.

Выплакав все слезы, она целует Джека в висок. Он берет ее за руку, целует белую ладонь и ощущает сладковато-острый вкус мыла с запахом герани. Бет уходит, а вкус и запах остаются, нежные и сладкие, словно крошки пирога на губах.