Элементали - Майкл Макдауэлл

Это была карточка размером с визитку, которую Люкер, сведущий в истории фотографии, инстинктивно датировал Гражданской войной^[3] или, может быть, годом позже. Он внимательно изучил обратную сторону, логотип и информацию о фотографе, прежде чем позволил смыслу изображения проникнуть в его разум.

На снимке, выцветшем, но все еще четком, была изображена огромная полная женщина с завитой гривой волос, в платье с кринолином и широкой черной каймой на юбке и рукавах. Дама сидела в кресле, незаметном за ее громадным телом. В вытянутых руках она держала два комочка деформированной плоти, которые были отнюдь не куклами.

– Это моя прапрабабушка, – сказал Дофин. – Младенцы были близнецами, родились мертвыми. Она сделала эту фотографию перед их похоронами. Оба мальчики, их звали Дарнли и Дофин.

– Зачем ей фотографировать мертворожденных детей? – спросил Люкер.

– Как только появилась возможность фотографировать, Сэвиджи начали делать фото трупов. У меня там их целая коробка. Младенцы похоронены на кладбище, и, я полагаю, если тогда ценились надгробия, то точно так же ценились и фотографии.

Люкер перевернул фотографию и снова совершенно бездумно изучил обратную сторону.

– Должно быть, Индия ее видела… – наконец сказал он, лежа в кровати в полный рост и держа перед лицом фотокарточку на расстоянии вытянутой руки. Он повернул ее так, чтобы отражаемый свет заслонял изображение.

Дофин забрал фотографию.

– Нет, она не могла. Старые семейные фотографии хранятся в закрытом шкафу для документов у меня в кабинете. Мне пришлось открыть его ключом, чтобы достать.

– Может быть, кто-то ей рассказал, – настаивал Люкер.

– Никто не знает об этой фотографии, никто, кроме меня и Одессы. Я сам не видел ее много лет. Просто вспомнил, потому что раньше из-за нее мне снились кошмары. В детстве мы с Дарнли вынимали все фотографии мертвых Сэвиджей и рассматривали их, и эта пугала меня больше всех. Это моя прапрабабушка, и она была первой, кто жил в доме в Бельдаме. А фотография и рисунок, который нарисовала Индия, так похожи.

– Не совсем, – сказал Люкер. – Платья разные. Наряд на фотографии явно относится к более раннему периоду, чем тот, что нарисовала Индия. Фотография сделана примерно в 1865 году, а рисунок Индии – на десять лет позже.

– Откуда ты знаешь?

Люкер пожал плечами.

– Я знаю кое-что об американском костюме, вот и все, и это очевидно. Если бы Индия просто копировала фотографию, она бы и платье скопировала. Она не могла сама придумать другое платье, которое вошло в моду через десять лет, – Индия, к моему сожалению, ничего не знает об истории моды.

– Но что это значит, почему платья разные? – недоуменно спросил Дофин.

– Понятия не имею, – ответил Люкер, – я ничего не понимаю.

Люкер оставил рисунок Индии и пообещал Дофину, что на следующий день тщательнее ее расспросит – что это могло значить, никто из них не понимал. Люкер выразил надежду, что это портвейн сбивает их с толку, а утром загадка разрешится каким-нибудь простым и благополучным образом.

Дофин отнес фотокарточку в кабинет и поместил в шкатулку с фотографиями трупов всех Сэвиджей, умерших за последние сто тридцать лет. Через неделю к ним добавится и его мать, так как фотограф посетил церковь Святого Иуды Фаддея за час до похорон. Он повернул ключ в замке шкатулки и спрятал его в другом ящичке шкафа для документов. Задумчиво и медленно Дофин прошел через темные коридоры дома обратно на застекленную веранду. Он выключил свет, но затем, в темноте и легком опьянении, ударился головой о клетку с попугаем.

– Ой, – прошептал он, – прости, Нэйлз, ты в порядке?

Дофин улыбнулся, вспомнив, с какой любовью мать относилась к крикливой птице, несмотря на разочаровывающую бессловесность той. Он поднял чехол и заглянул внутрь.

Попугай взмахнул переливающимися кроваво-красными крыльями и просунул клюв между прутьев. Его плоский черный глаз отражал свет, которого не было в комнате. Впервые за восемь лет жизни попугай заговорил. Холодно подражая голосу Люкера МакКрэя, попугай закричал:

– Мамаши Сэвиджей жрут своих детей!