Возвращение Гетер - Алексей Небоходов

чувствуя холода, хотя пальто нараспашку. Выскочив на площадь Дзержинского, на секунду замерла перед тёмным силуэтом памятника, затем забежала в вестибюль станции «Дзержинская». Контролёрша в будке дёрнулась было, но, заметив мокрое от слёз лицо, отвернулась. Елена бежала вниз по эскалатору, расталкивая стоящих справа пассажиров, спотыкаясь на движущихся ступенях. Пожилой мужчина в шляпе что-то крикнул ей вслед — она не слышала…

В спортивном зале «Динамо» пахло резиновыми матами и потом. Олег завершал пятую серию приседаний со штангой. Мышцы ныли, пот заливал глаза, но парень был доволен — сегодня взял новый вес. Тренер, коренастый мужчина в синем спортивном костюме, следил за ним, скрестив руки на груди.

— Теперь жим лёжа, три по десять, — скомандовал он, когда Олег поставил штангу на стойку. — И не халтурь с касанием грудной клетки.

Парень кивнул и направился к скамье для жима, на ходу вытирая лицо полотенцем. В этот момент в зал вошёл администратор — лысеющий мужчина в очках, всегда выглядевший так, будто ему неуютно среди штанг и гантелей.

— Добровольский! — окликнул он. — К телефону тебя вызывали. Срочно нужно домой.

Тренер нахмурился:

— Какое ещё «домой»? Мы посреди тренировки.

Администратор подошёл ближе, понизив голос:

— Его дед звонил. Сказал… — он замялся, — сказал, что мать Олега умерла. Просил передать, чтобы ехал сразу домой.

Олег замер с полотенцем в руках. Звуки зала — удары мячей, крики, скрип тренажёров — разом стихли для него. Стоял неподвижно, только пальцы всё сильнее сжимали ткань.

— Что? — переспросил он, хотя прекрасно расслышал каждое слово.

— Сердце, — добавил администратор вполголоса. — Ночью. На дежурстве.

Парень дёрнул подбородком, бросил полотенце на скамью и направился к сумке у стены. Двигался механически — стянул перчатки, сунул в боковой карман, перекинул сумку через плечо.

— Эй, Добровольский, — растерянно окликнул тренер, — может… может, ошибка какая-то?

Олег повернулся к нему. Что-то в его лице — тёмном, неподвижном — заставило тренера осечься на полуслове. Товарищи по команде, заметив неладное, прекратили тренировку и наблюдали в безмолвии.

— Господи… — тренер провёл рукой по коротко стриженным волосам. — Соболезную, парень. Конечно, иди.

Олег кивнул, накинул куртку прямо на влажную футболку и направился к выходу. В зале стало непривычно тихо. Один из товарищей по команде дёрнулся было следом, но тренер остановил его:

— Не надо. Пусть будет один. Некоторые вещи нужно переживать самому.

В аудитории номер 17 главного корпуса педагогического института звучал размеренный голос Сергея Витальевича Ставицкого. Он читал лекцию по марксистско-ленинской философии, периодически поправляя очки на переносице — жест, который студенты давно научились распознавать как предвестник особенно важной мысли.

— Таким образом, товарищи, диалектический материализм учит нас, что объективная реальность существует независимо от нашего сознания, — Ставицкий провёл мелом по доске, рисуя схему. — Материя первична, а сознание…

В дверь постучали. В аудиторию вошла секретарь деканата, немолодая женщина в строгом сером костюме. Она подошла к кафедре и что-то прошептала преподавателю на ухо. Лицо Сергея Витальевича изменилось — на нём отразилось сначала недоумение, затем ужас, быстро сменившийся странной отрешённостью.

— Простите, товарищи студенты, — сказал он, и его обычно уверенный голос дрогнул. — Лекцию придётся прервать. Семинар завтра проведёт доцент Никольский.

Аудитория загудела — такого не случалось никогда. Ставицкий славился пунктуальностью и обязательностью. Ни разу не отменил занятия за пятнадцать лет преподавательской работы — даже когда болел гриппом с температурой под сорок.

Сергей Витальевич начал собирать бумаги с кафедры, но руки дрожали. Листы падали на пол, он наклонялся за ними, поднимал, ронял снова. Очки съехали с носа и повисли на шнурке. Он не поправил их.

Студенты наблюдали с растущим недоумением. Преподаватель всегда был образцом самоконтроля, примером советского интеллигента. Теперь же казался растерянным и беспомощным.

— Идите, Сергей Витальевич, — произнесла секретарь вполголоса, помогая собрать оставшиеся бумаги. — Машина ждёт у входа.

Он дёрнул подбородком, взял портфель и вышел из аудитории, не попрощавшись — ещё один беспрецедентный случай. Уже в коридоре услышал, как секретарь объявляет:

— У Сергея Витальевича серьёзное семейное горе. Лекции отменяются до конца недели.

Ставицкий шёл по коридору, и стены, знакомые до последней трещинки, казались чужими. Пятнадцать лет преподавал здесь, знал каждый угол, каждую скрипящую половицу. Всё переменилось за те секунды, что секретарь шептала страшное: «Ваша жена умерла. Звонил её отец. Сердечная недостаточность. Машина уже ждёт».

Анна. Его Анна. Она была такой живой вчера утром — пила кофе на кухне, поправляла волосы перед зеркалом, целовала его в щёку перед уходом. Может, ошибка? Может, тесть что-то неправильно понял?

Но Сергей знал: ошибки нет. Никон Трофимович не ошибается в таких вещах. Если сказал — значит, так и есть. Анна умерла.

Выйдя из института, Ставицкий увидел у входа чёрную «Волгу» с работающим мотором. Водитель, немолодой мужчина в кепке, встретил его сочувственно и неловко, как встречают скорбящих: желание помочь и страх сказать не то.

— На Чистые пруды? — спросил водитель, открывая дверь.

Ставицкий без слов сел в машину.

Вопреки законам драматургии, они прибыли домой не одновременно. Первой появилась Елена — растрёпанная, с красными от слёз глазами, потерявшая по дороге шарф и одну перчатку. Она ворвалась в квартиру, не закрыв за собой дверь, бросилась к деду и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь. Никон Трофимович гладил внучку по голове, не произнося ни слова.

Следом пришёл Олег — бледный, с посиневшими губами. Коротко взглянул на деда, скинул куртку на пол, прошёл мимо рыдающей сестры, не обернувшись, и закрылся в своей комнате. Оттуда не доносилось ни звука.

Последним появился Сергей — с остановившимся взглядом человека, потерявшего ориентиры. Долго возился с замком, не попадая ключом в скважину, потом никак не мог снять пальто, путаясь в рукавах.

Никон Трофимович помог ему снять пальто и провёл в гостиную, где Елена уже свернулась на диване, обхватив колени руками.

В квартире воцарилось безмолвие — только всхлипывания Елены и тиканье настенных часов, непривычно громкое. Дед стоял посреди комнаты — прямой, с неподвижным лицом, на котором только глаза выдавали то, что творилось внутри.

— Как это случилось? — наконец спросил Сергей Витальевич. Голос звучал хрипло, как чужой.

Никон Трофимович коротко, почти по-военному, изложил факты: ночная смена, внезапный сердечный приступ, безуспешные попытки реанимации. Ни слова о своих подозрениях, ни намёка на утренних посетителей. Елена слушала, уткнувшись лицом в диванную подушку, плечи вздрагивали от беззвучных рыданий.

Дверь комнаты Олега распахнулась. Он вышел с комком одежды в руках, не глядя ни на кого, прошёл через гостиную и закрылся в ванной. Зашумела вода. Дед и Сергей переглянулись, Елена подняла голову от подушки. Несколько минут в квартире стояла только