Они не поверили - Александр Варго

Я обязательно найду ее.

Москва, 30 сентября, 19:51

Вечером ее отец сам позвонил мне и сообщил, что нам нужно встретиться для разговора. Я согласился. Действительно, чего мне бояться? Хуже того, что со мной произошло, уже никогда не произойдет.

Смеркалось. Отец Оли, Андрей Борисович, стоял у свежевыкрашенной лавки и нервно курил. Я широко улыбнулся и протянул ему руку, но он только с отвращением посмотрел на нее, будто я протягивал ему дохлую крысу.

Взглянув в его покрасневшие глаза, я сразу понял, что он мне скажет.

— Ты знаешь, где Ольга? — спросил он. Не голос, а скрип наждачного листа по стеклу.

— Догадываюсь, — осторожно сказал я.

— Она в дурдоме. Там, где место тебе. — Он выпустил дым и с горечью рассмеялся: — Никак не возьму в толк, что на нее нашло…

— Вы о чем? — спокойно спросил я. Он еще раз затянулся и выпустил дым прямо мне в лицо, но я даже не отстранился.

— Сегодня она сказала, что это она виновата в смерти молодежи. Что ты на это скажешь, Дима?

Я молча разглядывал носки своих ботинок. Шнурок на одном стал развязываться.

— Что ты молчишь? Ну скажи что-нибудь! — сорвался на крик Андрей Борисович. — Ты что, веришь, что это она разделалась с ними?! Да она плачет, когда я муху пришлепну!

— Мне нечего сказать, — сказал я. — Ольга не делала этого. Только кто меня будет слушать? Я хочу ее видеть.

— Обойдешься, — зло проговорил Андрей Борисович, швыряя окурок за лавку. Его пальцы судорожно крутили дешевую зажигалку. — Очевидно, ей поверили, и они снова открыли дело. Ты знаешь, что ей светит? В лучшем случае — психушка до конца дней. В худшем — тюремные нары. Лет так на двадцать. Или пожизненное.

Я молча кивнул.

Андрей Борисович схватил меня за шиворот. И хотя он был одного роста со мной, я мог бы без труда свалить его с ног. Но не стал.

— Она никогда не выйдет на свободу, сучий потрох, — прошипел он. — Зачем ты потащил ее с собой в этот ад?!

Я попытался освободиться от хватки, но его лицо вдруг затряслось, как желе на блюдце, и он ударил меня. Удар был слабым, но его кулак все равно рассек мне губу. Я облизнул выступившую кровь и не удержался от улыбки. Это испугало Андрея Борисовича. Он что-то понял, попятился:

— Боже, так это ты… Я скажу им, что это ты… Оленька… она ни при чем…

— Говори что хочешь, старый мудак. — Я сплюнул кровь и сделал шаг вперед. Андрей Борисович повернулся и побежал, ежесекундно оглядываясь.

А я стоял и смеялся, задрав голову. Господи, какие же они все придурки!

По дороге домой я купил хлеба и леденцы. Вкусные такие леденцы. Называются «Бон-пари». Вы не пробовали? Напрасно. Их так любят малыши!

И Гуфи. Их любит Игорь Гульфик, мой самый лучший друг. Я его очень люблю.

Возле подъезда я увидел голубя. Голова изъедена какой-то болезнью так, что видно розовое мясо. Крылья облезлые (с такими и летать-то нельзя!), вместо лап — бесформенные обрубки. Он сидел возле урны, нахохлившись.

Я отломил половину батона и раскрошил его. Неуклюже подпрыгивая, голубь стал клевать хлебные крошки, с благодарностью поглядывая на меня. В это же мгновенье стая голубей — молодых и крепких — слетелась к рассыпанным крошкам, буквально отшвырнув моего голубя.

Ругаясь, я разогнал их. Мой друг снова сидел рядом с урной, испуганно поджимая изувеченные лапы. Он не боялся меня.

Голубь принял меня за своего.

Он степенно клевал хлеб, а я машинально грыз леденцы, не подпуская к своему другу других голубей, пока он не проглотил все крошки.

Заходя в подъезд, я напоследок бросил на него взгляд. Голубь смотрел на меня своими оранжевыми глазами, ветер трепал жалкие остатки перьев на его голове. В его глазах сквозили жалость и сочувствие. Понимаете, что я хочу сказать?

Умирающий, истерзанный уличный голубь жалел меня.

Ольга Соломатина,

30 сентября, 22:10

Холодно. Белые с голубизной стены, такой же потолок. Они и правда мягкие, а я думала, что такое только в книжках бывает!

Жаль, мне не разрешают вести дневник. Я так хочу размять затекшие мышцы, услышать хруст в суставах, затем взять в руки ручку и все подробно описать… Ведь из этого может выйти целая книга, вы мне верите?

Я одна. Врачи смеются, когда я прошу, чтобы мне разрешили общаться еще с кем-то. Один из них сказал: «Я скорее посажу наших пациентов в террариум к крокодилу, чем к тебе в палату». Хорошее сравнение.

Мне часто снится Дима. Несмотря на все, что произошло, я по-прежнему люблю его. Поэтому и сделала это заявление. Пусть хоть его отпустят.

Иногда мне снится луна. Я разговаривала с ней. Она мне сказала, что мы скоро увидимся, и во мне все замерло в сладком предвкушении свидания. Но самый, пожалуй, главный вопрос «когда?» остался без ответа — луна просто сказала, что скоро.

А сегодня мне тоже приснилась луна, но сон был ужасен. У луны уже не было доброго и приветливого лица. Вместо него было сморщенное лицо старой цыганки, той самой, которая встретилась нам в Соловках. Она недобро усмехнулась и сказала, что Дима ни в чем не виноват. Затем я увидела болото, в котором мы заблудились. И я видела очертание чего-то огромного, темного, с кривыми конечностями, высившегося над нами. И эта черная вязкая масса, к моему великому ужасу, стала сливаться со мной. Причем мне показалось, что она как бы раздвоилась, пытаясь проникнуть в Диму тоже, но из этого ничего не вышло и он остался чист. Наверное, все дело в железной штуке в его голове, как это глупо ни звучит.

После этого начался вообще кошмар. Как в плохом кино, я видела, как незаметно покинула дом тогда, когда исчез Дэн. Был жуткий секс с ним, доставивший мне неземное наслаждение. Потом я убила его, как самка паука своего любовника, и подвесила, будто воблу на солнце. Вместе с тем появился голод, который нельзя было ничем заглушить. Я приготовила таз с ножом, но начало светать… и ночью я выкопала его тело… Никто ничего не видел, когда я, вымыв руки от земли, вернулась и легла рядом с Димой. Клим… с ним пришлось повозиться. Ира… мне помешали Виталий с Димой, правда, я съела самое сладкое… Игорь… после него я насытилась, но ненадолго. Вит… Там, в трясине, дремлет Божество. И теперь Его частичка здесь, прячется рядом с моим сердцем.

Я подскочила на кровати, будто меня ударило током. Из груди рвался животный вопль. Я с надеждой посмотрела на луну. То же цыганское лицо, изжеванное временем.

«Сейчас», — прокаркало оно и исчезло. В окно равнодушно светила обычная луна, но я-то знала, что время пришло. О да. Я избранная. Я иду к тебе, любимый. И у меня есть для тебя сюрприз. В моей духовочке печется пирожок, наш общий пирожок.

Я села на кровати, свесив ноги на пол.