Колодец желаний - Эдвард Фредерик Бенсон

работать, переключаться надо регулярно. Короче, вердикт был таков: если я хочу принести этому миру еще немного пользы, я должен немедленно оставить работу на два месяца. Мозг мой переутомлен, а я продолжаю его напрягать. Люди вроде меня – это Ангус так сказал – ничуть не лучше алкоголиков; мне вон и предупреждение было, ибо что такое моя обезьянка, как не аналог белой горячки? Лечение? Вот оно: отказаться от работы, ведь и алкоголик, чтобы исцелиться, отказывается от спиртного. Тут доктор Ангус был непреклонен: заявил, что я на грани срыва, а все из-за моей собственной глупости. Так-то здоровье у меня дай бог каждому; если меня постигнет срыв, будет очень обидно. Вдобавок – и этот совет показался мне очень дельным – я не должен избегать мыслей о моей галлюцинации. Если я вытесню ее в область подсознательного, она принесет серьезные проблемы. «Втирайте свою обезьянку в разум, как мазь; повторяйте себе: я сглупил, сглупил, – вот как сказал доктор Ангус. – Взгляните проблеме в лицо, сосредоточьтесь на ней, устыдитесь своей неосмотрительности». Что до настоящих обезьян, мне также не следует гнать их из мыслей. Наоборот, доктор Ангус посоветовал сходить в зоопарк и не меньше часа провести возле вольера с обезьянами.

– Неожиданная терапия, – вставил Мэдден.

– Блестящая терапия! Мой разум, как объяснил доктор Ангус, взбунтовался подобно рабу; он выбросил красный флажок, выбрав эмблемой обезьянку. И поэтому я должен показать себе самому, что не страшусь поддельных обезьян. Как иначе это сделать, если не путем наблюдения за дюжинами обезьян живых, настоящих – которые могут покусать и поколотить человека? Это не какая-то одна-единственная, притом воображаемая, обезьянка! В то же время красный сигнальный флажок нельзя игнорировать. Я должен признать, что мне грозит опасность, и отдохнуть. Если я его послушаюсь, заключил доктор Ангус, никакие лжемартышки больше меня не потревожат. Кстати, в Египте эти твари водятся?

– Нет, насколько мне известно, – отвечал Мэдден. – Но раньше, наверное, водились – недаром в гробницах и храмах столько их изображений.

– Это хорошо. Буду крепко помнить эпизод на операции; буду трезво смотреть на вещи. Ну вот и вся моя история. Что скажешь?

– Кошмарный случай. У тебя, должно быть, нервы стальные, раз ты сумел прооперировать человека под взглядом обезьяны-галлюцинации.

– Это был поистине адский час. Незваная тварь выползла из какой-то трясины моего разума, продемонстрировала мне себя практически материальной. Ведь обезьянка-то, Джек, не извне появилась, иначе выходило бы, что это мои глаза сигнализируют мозгу: вот, мол, обезьянка сидит на груди пациента. Совсем наоборот: разум послал сигнал глазам увидеть обезьянку, одурачил их. У меня ощущение, будто я обманут самым близким другом. Есть и еще момент: возможно, мое подсознание бунтует против экспериментов над животными, которые я провожу. Разум твердит, что они оправданны, ибо учат врача облегчать боль и гнать прочь смерть, когда речь идет о человеческих существах. Но вдруг мое подсознание убедило-таки мой разум хорошенько напугать меня и подсунуло мне образ обезьянки именно в тот момент, когда я собрался применить на практике опыт, который я получил, причиняя боль и смерть животным?

Внезапно Моррис поднялся.

– Может, на боковую? Раньше мне пяти часов сна хватало, но теперь, когда я не работаю, мне кажется, я мог бы спать целыми сутками.

Уилсон, молодой коллега Мэддена, вернулся назавтра, и работа на раскопках продолжилась. Мэдден с Уилсоном по очереди вставали с рассветом, чтобы присутствовать при начале очередного трудового дня, а после, уже вдвоем, с перерывом в дневное время на пару часов, они контролировали рабочих до самого заката. Пока вся работа сводилась к очистке от песка входов в склепы; пока только и надо было, что увозить на тачках песок и заиленный грунт – вполне хватало присутствия либо Уилсона, либо Мэддена. Рабочие из местных усердно орудовали лопатами, водружали на плечи корзины с грунтом и проворно несли их на специально выделенную площадку, которая уже походила на скопление сухопутных полуостровов поднятой земли. Но теперь, когда обнажились подножия гряды песчаных холмов, когда то и дело появлялся из-под песка обтесанный камень, требовалось обостренное внимание обоих англичан. Какой трепет охватывал их сердца, если они видели, что каменная плита, закрывающая вход в склеп, не сдвинута с места, а значит, захоронение избегло древних мародеров, осталось нетронутым для современных исследований! Увы, вот уже много дней подряд Мэдден с Уилсоном натыкались на вскрытые гробницы. В каждой из них мумия бывала распелената, ибо расхитители искали на ней ожерелья и амулеты; здесь же валялись кости. Мэдден бережно собирал их и укладывал обратно в саркофаг.

Поначалу Хью Моррис прилежно наблюдал за процессом раскопок, но, поскольку дни шли за днями, а ничего интересного не попадалось, он стал реже появляться у древнего захоронения. В самом деле, хорош отпуск: стой да гляди, как с места на место перетаскивают тонны песка! Моррис посетил Долину Царей, переправился через Нил, чтобы побывать в Карнакском храме [54], – и этим удовлетворил свой вялый аппетит на древности. Он предпринял поездку по пустыне и один день провел с приятелями в луксорском отеле. Оттуда он вернулся в приподнятом настроении, ибо встретил там свою пациентку. Этой женщине он полгода назад вырезал злокачественную опухоль – теперь же сыграл с ней партию в теннис, причем она резвилась на корте, как двухлетнее дитя.

– Ох до чего ж мне хочется снова взяться за работу! – воскликнул Моррис. – Может, и не надо воздерживаться от нее целых два месяца; может, следует бросить вызов разуму, чтобы больше не смел пугать меня?

Прошло еще время; два дня оставалось до возвращения Морриса в Англию, где он рассчитывал немедленно приступить к работе. Билеты были уже куплены, место в каюте забронировано. Но, когда Моррис и Уилсон завтракали, вдруг примчался рабочий с запиской от Мэддена. Нацарапанная в большой спешке, она гласила, что обнаружено вроде бы нетронутое захоронение – по крайней мере, каменная плита целехонька. Уилсон воспринял новость с тем же восторгом, с каким моряк, брошенный погибать на необитаемом острове, глядит на парус: он сразу побежал к месту раскопок. Моррис последовал за ним через четверть часа и успел к тому моменту, когда рабочие отодвинули каменную плиту. Однако саркофага внутри не оказалось. Его роль исполняли каменные стены. В усыпальнице был только футляр, грубо повторяющий очертания человеческой фигуры, – лакированный, яркий, будто сработанный и расписанный не далее как вчера. Рядом находились алебастровые вазы-канопы с внутренностями. Четыре обезьяны, сидящие на корточках – мощные, коренастые, вырезанные из песчаника, – представляли собой нечто вроде колонн, чтобы поддерживать свод усыпальницы. Футляр был извлечен и на импровизированных носилках унесен рабочими во внутренний дворик арендованного дома в деревне Гурна, дабы Мэдден и Уилсон позднее открыли