1958 - Нематрос

Далее Горбуша наклонился к самому уху Маврина, и дошёптывал информацию, практически впившись в него губами. При этом Василий Васильевич вполне отчётливо запунцовел, что говорило о весьма пикантных подробностях, которые он доверительно сообщал второму секретарю.

- Не может быть! – в очередной раз повторился Маврин, отстраняясь от согнувшегося Горбуши. Затем встал, быстро подошёл к окну, зачем-то одёрнул портьеру, по-видимому, чтоб хоть чем-нибудь занять руки, потом вернулся к столу, налил стакан воды и опорожнил его залпом.

- Вот и я говорю, не может ваш протеже такое сделать…

- Что, простите? – переспросил его Маврин.

- Я говорю, про-те-же, - по слогам произнес Горбуша, значительно заложив руки за спину и скорбно поглядывая куда-то за плечо Маврину. – Вы ведь за него ходатайствовали, назначили в колхоз…

- Ну, знаете, Василий Васильевич, - оборвал его Маврин, - я никого никуда не назначал. Его выбрали сами колхозники, я только предложил кандидатуру. Это во-первых. А во-вторых, не верьте всяким слухам, мало ли что эта творческая личность там себе нафантазировала. А если и был состав преступления, так это пускай милиция разбирается, кто виноват, и что делать! В милицию, я надеюсь, сообщили?

- Разумеется, - кивнул Горбуша. Сейчас он был таким маленьким человеком, крохотным и готовым провалиться сквозь землю, ибо ситуация была конфликтной, а конфликты он не любил, особенно такие, в которых являлся одной из сторон. – Швыдько обязан был немедленно поставить в известность правоохранительные органы, и сделал это незамедлительно. Колобков в курсе. Только вот ни киношника, ни следователя, нигде нет. Вы простите, Семён Семенович, - добавил Горбуша, - если я вдруг сказал что-то не то, потому что со мной иногда бывает, когда из лучших побуждений я действую худшим из способов, но это не от мелочности или злости, а исключительно от некоторой застенчивости и робости, присущей мне в чуть большей степени, чем среднестатистическому человеку.

Ситуацию спас вернувшийся Подкова.

- Он с ума сошел! – шумно выдохнул режиссер.

Горбуша и Маврин переглянулись, каждый из них будто показал взглядом другому – я же говорил!

- Не поверите, - продолжил Подкова, - действительно, на студии проявляли плёнки, и по итогу возникли некоторые, кхм… вопросы к операторской работе.

- Заинтриговали, Семён Ильич, - произнес Маврин.

- Ну попадись ты мне, Корвалёлик, - Подкова подошел к окну, пытаясь разглядеть хоть что-то в пелене дождя. – Нет, ну я понимаю, что настоящие гении должны быть немного не от мира сего, иначе, не увидишь всю его красоту и парадоксальность. Я и сам в какой-то мере иногда позволяю себе оторваться от реальности, но Андрей, ё-моё… Прямо захотелось тебя послушать, юное дарование!

Маврин налил в стакан воды и протянул его Подкове. Тот выпил.

- В общем, наша документалка планировалась из двух частей. Вторая часть сегодня, нечто вроде хроники торжественного собрания, а первая часть, такой, знаете, альманах сельхозпрофессий. Ну и Андрюша, будь он неладен, решил две бобины плёнки истратить на интервью с Осадчей. Мол, с детства интересовался археологией, и раз такой шанс подвернулся, то грех его упускать. Бабами молодыми он интересуется, а не археологией. Вы же видели, девка молодая, в самом соку, в такую трудно не втрескаться юному романтику. Но дело не в этом.

- А в чём? – с любопытством посмотрел на него Горбуша.

- Самому бы понять, в чём, - отмахнулся Подкова. – Не сходится у меня пока дебет с кредитом.

Маврин молчал, выжидая, пока режиссер сформулирует мысль.

- В общем, есть запись, на которой Андрей беседует сам с собой. Вернее, обращается он к этой археологине, Осадчей, но по кадру выходит, что задаёт вопросы в никуда, внимательно слушает, кивает, смеётся, краснеет, опять спрашивает. Натурально так, словно перед ним живой человек. Ну нельзя так сыграть без подготовки, понимаете?

- Понимаем, - согласно кивнул Горбуша и посмотрел на Маврина, - или нет?

- Понимаем, понимаем, - успокоил его Маврин.

- Вам хорошо, - продолжил Подкова, - вы понимаете. А я вот ни черта не понимаю. В кадре никого нет. Что это – шутка? Розыгрыш? Брак плёнки? Вряд ли, картинка есть, кусты, дерево, трава, небо. Может, он камеру не туда развернул? Ну так это невозможно. Ладно, понимаю, запись не включить, и то, «конвас» похлеще вертолета шумит. Вы когда-нибудь стояли рядом со взлетающим вертолетом?

- Не доводилось, – будто бы даже стыдясь, произнес Горбуша.

- То есть, ситуация получается такая, - вычленил главное Маврин, - что ваш оператор брал интервью у Осадчей, но по какой-то причине в кадре она не отобразилась, я верно понял?

- Получается, так, - пожал плечами Подкова, - но неплохо было бы послушать этого оболтуса.

Маврин посмотрел на лежащую на столе трубку, но курить расхотелось, хотя, казалось бы, и повод веский.

- Итого, мы имеем зверски убитого профессора Вайцеховского, погибшего в результате несчастного случая Шпалу, сбитого председателем колхоза Котёночкиным, а впоследствии и вовсе пропавшего следователя Спирина, ведущего дело, вместе с ним исчезнувшего киноработника, рассказывающего безумные небылицы, а также бесследно испарившегося первого секретаря райкома Беркова. Ничего не забыл?

- Получается, так, - неуверенно кивнул Горбуша.

- И по всему выходит, что хоть какое-нибудь объяснение может дать Панас Дмитриевич Котёночкин.

- Панас? Почему он? – резво обернулся Подкова. – Я что-то пропустил?

- А вы знакомы? – искренне удивился Маврин.

- Имею грех, - ответил Подкова. – На целину ездил, кино про него снимал. Героический эпос в чистом виде. Котёночкин из тех людей, что, не выпячивая себя, двигают вперёд страну. Такое у меня сложилось мнение. Так почему он?

Маврин задумался на долгие несколько секунд, потом произнёс.

- В общем, в больнице ваш оператор сказал хирургу, что его до такого состояния отходил Панас.

- Не может этого быть! – воскликнул Подкова, точь-в-точь, как это сделал две минуты назад сам Маврин. – Ручаюсь, это вряд ли возможно. У двух этих людей просто не мог возникнуть конфликт, или я ни черта не разбираюсь в человеческой природе!

В это время за окном протяжно засигналили. Маврин выглянул. У здания резко затормозил ярко-синий ГАЗ М-72, мятежный, словно бы идущий наперекор грязно-серому пейзажу, намалёванному стихией. А в стороне бежали,