Шесть мессий - Марк Фрост

Взгляд преподобного зажегся пониманием и живым интересом.

— Верна ли моя догадка о том, что в вашем лице, мистер Штерн, я тоже имею дело со служителем Божьим?

На миг Иаков встретился глазами с Эйлин, взгляд которой пытался его предостеречь.

— Можно сказать и так. Я раввин.

— Тогда мне все ясно! — воскликнул преподобный Дэй. — У нас здесь среди прочих пребывает и горстка сынов Израилевых, обращенных, разумеется, на наш путь, но сохранивших при этом свои верования.

— Где-то найдешь, где-то потеряешь. — Иаков пожал плечами.

Преподобный терпеливо улыбнулся.

— Мне бы ни в коем случае не хотелось навязывать своим гостям теологические дискуссии, но, может быть, уважаемый раввин Иаков Штерн согласится посетить меня завтра и обсудить наши разногласия?

— Я рад такой возможности. Но должен предупредить, что обращение в иудаизм — это серьезное предприятие.

— Когда служишь святому действу, — с улыбкой промолвил Дэй, — надо быть готовым ко всему.

Преподобный снова повернулся к Бендиго Римеру, все это время сидевшему неподвижно с таким видом, словно он пребывал в гипнотическом трансе.

— Льщу себя надеждой, мистер Ример, что наше скромное театральное здание вам понравится. — Преподобный поднялся из-за стола.

— Да, превосходно, сэр, — промолвил Ример, тронутый такой заботой. — Замечательные условия, большое спасибо.

— Прекрасно. Не могу выразить, с каким нетерпением будем ждать сегодня вечером вашего представления.

С этими словами преподобный Дэй деланно поклонился и быстро покинул комнату. Иаков приложил руку ко лбу, где неожиданно возникла сильная пульсирующая боль. Озабоченная Эйлин поспешила к нему.

Остальные артисты, чувствовавшие себя так, будто им битый час пришлось сдерживать дыхание, дружно вздохнули, испытывая невероятное облегчение.

Ходящая Одиноко тихо постучалась в дверь купе. Ответа не последовало, но только она собралась постучать снова, как дверь распахнулась и в проеме с пистолетом в руке возник разъяренный непрошеным вторжением Джек Спаркс. Женщина спокойно ждала, когда он заговорит.

— Что тебе нужно?

— Можно мне войти?

— Зачем?

Она смотрела на него, мягко опробуя стену гнева, возведенную им вокруг себя. Джек опустил глаза, сунул револьвер в кобуру и придержал дверь, дав гостье войти, после чего закрыл ее и щелкнул замком.

Она села, следя за своим дыханием, чтобы от нее не исходило никаких тревожных посылов. Спустя несколько напряженных мгновений Джек уселся напротив.

— Я хочу рассказать тебе про мой сон, — сказала индианка и снова глубоко вздохнула: начиналось самое главное. — В моем сне земля предстает моей матерью, а небо — отцом. Они существуют отдельно, но живут рядом, соприкасаясь на линии горизонта. Из гармонии их единения в мире появились животные, в коих явлены образы богов, разделяющих землю и небо. Люди — последние из появившихся существ, ибо их сотворение заняло больше всего времени.

— Почему?

— На людях лежит больше ответственности.

— Что это значит?

— Они единственные, кому дарованы равно и свет и тьма. Животные повинуются своим богам без вопросов, им не приходится выбирать между добром и злом. Люди должны внимать обеим сторонам. Они единственные, кому приходится решать…

— Решать что?

— Решать, какая сторона в них сильнее.

Она на миг встретилась с ним взглядом и успела заметить полыхнувший в его глазах гнев.

— Это он прислал тебя сюда? — спросил Джек, кивнув на стену, за которой находилось купе Дойла.

— Я всего лишь рассказываю тебе мой сон, — мягко произнесла она и выжидающе умолкла.

— Ладно, — не сразу ответил он.

— В моем сне люди утратили равновесие; они забыли, что порождены в равной мере как землей, так и небом. Возвысились умом, но сердца их закрылись: они перестали уважать иных живых созданий и их богов. Нынешние люди верят, будто у них на земле свой исключительный путь и что они стоят особняком от всех прочих существ. Их разум силен, но, решив следовать таким путем, они отвращаются от истины. Таким образом, в них возникает пустота, куда проникают мысли, порожденные одним разумом, говорящие лишь его голосом, без участия сердца. Мысли о могуществе, о власти над другими. Темные мысли. Так начинает открываться рана.

— Рана?

— Рана в земле. Рана, которую мы видели в нашем сне.

— В пустыне.

Она кивнула.

— Люди нуждаются в исцелении, в том, чтобы их умы и сердца сблизились, но ум нашептывает, будто они нуждаются в большем могуществе, и оттого рана становится глубже. Я всего лишь рассказываю тебе мой сон.

Взгляд Джека смягчился, глаза его наполнились интересом, который оттеснил боль.

— В нашем общем сне нам предстает башня, воздвигнутая в пустыне. — Индианка чувствовала себя вполне уверенной, чтобы поделиться с ним. — Мой народ использует шаманские бубны, чтобы открывать сердца и внимать голосам богов: хотя, чтобы услышать их, принято взывать к небесам, нам ведомо, что боги обитают внутри нас и именно туда надлежит направлять свой слух.

— А башня?

— Башня подобна нашим шаманским бубнам, только ее сила обращена не к свету, а к тьме. Под ней в земле разверзнута рана, и человек по имени Черный Ворон призывает тьму проникнуть через нее и обрести власть над землей.

— Вот так побеждает тьма, — отозвался Джек.

— Вот так настает конец времен. Так приходит погибель к людям, ибо они открывают рану и позволяют Черному Ворону пригласить тьму в их мир.

— Кто этот человек?

— В каждом из нас может звучать и голос лжи. В снах это тот, кто ведет людей по гибельному пути, призывая из недр земли тьму.

— А в реальной жизни это мой брат.

— Я знаю это, — сказала, помедлив, женщина.

— Кто такие шестеро?

— Те, кто призван остановить его.

— Призваны кем?

— Не нам об этом судить.

— Но мы — ты и я — принадлежим к их числу.

— Нам были посланы сны.

Джек сидел молча, на его лице отражалась отчаянная внутренняя борьба. Она ждала, сочувствуя, но ничего не предпринимая: это он должен принять решение.

— Как? Как нам остановить его? — вопросил Джек дрожащим голосом. — Я уже пытался и потерпел неудачу. И вдобавок допустил в себя тьму. — Его голос упал до шепота. — Я боюсь. Боюсь, что мне не хватит сил.

Ходящая Одиноко снова вздохнула и впервые взглянула ему прямо в лицо.

— Прежде чем попытаешься снова, ты должен исцелиться.