Разгадай меня - Тахира Мафи

на них нет перчаток.

Я забыла надеть перчатки. Я очень торопилась, спешила на собрание и просто выпрыгнула из душевой, забыв про перчатки. Но мне сейчас все кажется нереальным, мне кажется, что такое невозможно. Неужели я это натворила?! Неужели я забылась, неужели это я должна теперь отвечать за загубленную жизнь, но-я-не-могу-не-могу-не-могу-понять-как…

… я падаю на пол.

— Джульетта!

Я смотрю вверх. И тут же одним прыжком принимаю вертикальное положение.

— Держись от меня подальше, — говорю я. Меня трясет. Я пытаюсь избавиться от слез, но я вся сжимаюсь, словно пытаюсь уйти в себя, потому что сейчас я думаю о том, что, да, наверное, все вот так и бывает. Видимо, я должна понести самое последнее в своей жизни наказание. Я заслуживаю эту боль, я заслуживаю суровую кару, я убила одного из своих немногочисленных друзей в этом мире, и мне хочется съежиться, уменьшиться до предела и вообще исчезнуть навсегда. — Уходи прочь…

— Джульетта, прошу тебя… — повторяет Уорнер, приближаясь ко мне. Его лицо остается пока что в тени. В этом месте коридор плохо освещается, и я сама не знаю, куда он ведет. Мне сейчас известно только одно — я не хочу оставаться наедине с Уорнером.

Только не теперь. И никогда в дальнейшем.

— Я сказала: уходи. — Голос у меня дрожит. — Я не хочу с тобой разговаривать. Пожалуйста, оставь меня в покое!

— Но я не могу бросить тебя здесь вот так! — говорит он. — Тем более когда ты плачешь!

— Может быть, тебе просто не понять моих переживаний! — огрызаюсь я. — Тебе, наверное, это не дано, потому что для тебя убивать людей — нормальное дело!

Он тяжело дышит. И слишком быстро.

— О чем ты? — удивляется Уорнер.

— Я говорю о Кенджи! — взрываюсь я. — Это все из-за меня! Это я во всем виновата! Ведь вы с Адамом из-за меня начали эту драку, а Кенджи бросился разнимать вас, значит, я всему виной. — Голос у меня срывается. — Я виновата в том, что он умер!

Уорнер широко раскрывает глаза от удивления.

— Не смеши меня. Он не умер.

Но я уже в истерике.

Я рыдаю и, всхлипывая, сетую на то, что я натворила, и теперь он уже умер, неужели это непонятно? Я бормочу все это Уорнеру, что, дескать, он точно не шевелился, когда я к нему подходила, и это именно я убила его, а Уорнер при всем этом хранит полное молчание. Он не произносит ни звука, а я начинаю швырять в его сторону жуткие оскорбления и обвиняю его в том, что он совершенно бессердечное существо и ему не понять, что такое горе. Я даже не соображаю, что он уже сгреб меня в свои объятия, пока не осознаю, что моя голова покоится на его груди. Но я не в силах сопротивляться. Я уже ничего не имею против этого. Наоборот, я льну к нему, мне так не хватает сейчас простого человеческого тепла. Мне не хватает крепких рук, которые могли бы обнять меня и прижать покрепче к надежному телу. И только теперь я начинаю верить в удивительную целительную силу сердечных объятий.

Как же мне прежде не хватало всего этого!

Он просто прижимает меня к себе. Он гладит меня по голове, его ладонь опускается по моей спине, и я слышу, как бьется его сердце — быстро-быстро, — и мне кажется, что такой бешеный ритм никак не может принадлежать человеческому сердцу.

Он крепко обнимает меня и говорит:

— Ты не убивала его, любовь моя.

— Может быть, ты просто не видел того, что видела я.

— Ты все неправильно поняла. Ты вообще ничего не делала для того, чтобы причинить ему боль.

Я отрицательно мотаю головой, не отрывая ее от его груди.

— О чем ты говоришь?

— Это была не ты. Я знаю, что это сделала не ты.

Я резко отстраняюсь от него и заглядываю ему в глаза.

— Откуда тебе это известно?

— Известно, — кивает он. — Не ты все это сделала с Кенджи. Это был я.