Штрафбат - Эдуард Володарский

Окопы были неглубокие, блиндажи накрыты тонкими бревнами в один накат. Внутри было тесно — посередине горела бочка, приспособленная под печку, на бочке стоял громадный, черный от копоти армейский чайник, и штрафники тянули из кружек кипяток, посасывая маленькие кусочки колотого сахара. Пот обильно стекал по щекам, капал с подбородков. Те, кто уже напился, смолили махру, пуская к низкому потолку густые струи дыма. И тянулись медленные обстоятельные разговоры.

— По всему видать, жратвы нынче уже не будет…

— Видать, так.

— Нет, ну че они в самом деле, шакалы? Солдата голодным оставлять!

— А ты не солдат, парень, до сих пор, что ль, не понял?

— А кто ж я, в гроб, в печенку мать?

— Штрафник.

— А штрафник не человек?

— С какой стороны поглядеть. Ежли помереть кажную секунду можешь, стал быть, человек. А вот во всем остальном — ты штрафник.

— И часто вас так с голодным брюхом оставляют?

— Случается…

— Давно в тишине живете?

— Давно — четвертый день… Это ж фрицевские позиции. Мы их пять ден отвоевывали. Кажный день по три раза в атаку ходили и обратно откатывались. Народу полегло — страсть.

Совсем близко прогремело подряд два взрыва. С бревенчатого наката посыпались мелкие комья земли. Новобранцы вздрогнули.

— Что это? — спросил кто-то.

— Мины взорвались, — спокойно ответили ему.

— Лихо воюет немец?

— Да уж не то что мы…

— А че ж вы так?

— А мы поглядим, какие вы будете аники-воины.

— Да нам еще и винтарей не дали… ничего не дали…

— Поутру дадут — за этим дело не станет.

— У нас винтари, а у них автоматы, они сытые, как племенные хряки, а мы от голодухи едва ноги таскаем. Из нас такие ж вояки, как из говна пуля…

— О-о, дядя, ты прям панихиду запел!

— Поглядим, милок, че ты через пару деньков запоешь.

Дверь в блиндаж отворилась, и ввалился Леха Стира с алюминиевой кружкой в руке.

— Эй, блатные и приблатненные! Слушок прошел, у вас кипяточек есть?

Сидевшие вокруг бочки посторонились, и Стира протиснулся к бочке, с трудом поднял с огня чайник с многочисленными вмятинами, налил полную кружку, поставил чайник на прежнее место и присел на корточки, стараясь быть поближе к огню. Потом выгреб из кармана телогрейки полную пригоршню кусков сахара, взял один кусок губами, отхлебнул кипятку и смачно захрустел. Остальные куски Стира сунул обратно в карман телогрейки.

— Где сахарком разжился, парень? — спросил один из штрафников, Иван Мордвинцев.

— Да там же, где и вы, дядя, — усмехнулся Стира. — Выдали сухим пайком.

— Нам-то вот по четыре кусочка выдали, а у тебя, я гляжу, полный карман, — Мордвинцев глянул на оттопыривающийся карман телогрейки Лехи.

— Кому в любви не везет, тому в карты фарт идет хороший. Перекинуться желающих нету?

— И давно тебе в любви не везет? — участливо поинтересовался другой штрафник, Егор Померанцев.

— Года не считал… — хрустя сахаром и отхлебывая кипяток, отвечал Леха.

— А как же ты… мужское дело справляешь? То есть с кем? Или сам с собой? Так сказать, наедине?

Сидевшие вокруг солдаты сдавленно захихикали.

— Ты в харю давно не получал, дядя? — зло ощерился Стира.

— Видал, грозится… — Померанцев обвел взглядом штрафников. — А чего я спросил-то? Одному-то и уютнее, и спокойнее, и про любовь говорить не надо. Нет, правда, братцы?

И «братцы» взорвались дружным хохотом.