Пир победителей - Николай Борисович Макаров

лучших времён, хотя Павлу Ивановичу казалось обидным, что многие люди не боевых специальностей тоже вносят весомый вклад в будущую Победу, а их за это никак не награждают. Не только медицинские работники, повара, пекари, водители автомашин и железнодорожных составов, но и портные, не жалея рук, штопающие постоянно приходящее в негодность обмундирование, сапожники, восстанавливающие сапоги и валенки, слесаря, столяры, коневоды… А военные корреспонденты, а фронтовые кинооператоры? Гибнут и получают ранения наравне с красноармейцами. Да, в конце концов, почему бы не быть значку «Отличный интендант»?! Или «Отличный работник тыла»? Конечно, дуракам – объект для шуточек, мол, а вместо пулемёта или торпеды – изображение крысы. Но всем дуракам не угодишь. И не объяснишь, что и у тыловика забот полон рот, если он честный человек, болеющий за свою Родину.

В таких раздумьях Драчёва застал телефонный звонок.

– Брат мой дывынтындант! – раздался в трубке весёлый голос председателя Совета министров Монголии. – Это маршал Колбасан тебя беспокоит, помнишь такого?

– Сайн байна уу, Чойбалсан ах минь! – ответил Драчёв, и настроение его мгновенно взлетело в монгольские небеса, как всегда бывало, когда звонил этот человек. – Ах аа, эруул мэнд ямар байна? – справился он о его здоровье.

– Здоровье коровье, а бока, как у быка, – ответил Чойбалсан. Эту присказку придумал Павел Иванович и однажды так ответил маршалу, а тому понравилось, запомнил. – Ты не болеешь?

– Нет времени болеть, брат.

– Что там герман? Опять навалился на вас?

– Ничего, как навалился, так и отвалится.

– Я вам лошадок снова отправил.

– Вот за лошадок тебе и всей Монголии огромнейшее баярлала! – воскликнул главный интендант и стал вспоминать, как по-монгольски будет «лошадь». Вспомнил: «адуу». – Монгол адуу лучше всякого танка. Недаром мудрый Будённый сказал: «Рано списываете лошадку, она себя ещё покажет!»

– Семён Михайлович – великий человек, – согласился Чойбалсан.

Накануне войны многие говорили, что кавалерия больше не нужна. Благодаря таким деятелям и вопреки уверения Будённого, вышла разнарядка, согласно которой на дивизию РККА полагалось по штату три тысячи лошадей, и начхать, что в вермахте по шесть тысяч на дивизию. На территорию СССР немцы вторглись, имея миллион лошадей. Умные, сволочи, сообразили, что и по сей день, как сказал Наполеон, в России нет дорог, есть только направления. А как зарядят дожди, эти направления превращаются в бездорожье. Однако там, где завязнут колёса, выручат копыта. Причём непарные.

Но у лошади есть один существенный недостаток – её могут убить. Или покалечить. И если автомобиль можно починить, то лошадь вернуть в строй очень непросто. Только за первый год войны из семнадцати с половиной миллионов погибло шесть, то есть, каждая третья лошадка. До зарезу необходимо пополнять табун. Вот тут и пригодилась дружеская Монголия. Уже в сорок первом стали приходить партии лошадей той самой породы, что осталась без видоизменений ещё, почитай, со времён Чингисхана. Свифт, сочиняя страну гуигнгнмов, конечно, не имел в виду Монголию, но Монголия и есть страна гуигнгнмов, поскольку в ней людей живёт меньше, чем пасётся коняшек.

С марта монгольское правительство приступило к плановому заготовлению лошадей для СССР, их скупали у населения по выгодным ценам и теперь поставляли в счёт долга Монголии перед Советским Союзом. Вот об очередной такой поставке и сообщал Драчёву маршал Чойбалсан.

– Сколько? – спросил Павел Иванович.

– Тавин мянга.

– Пятьдесят тысяч? Отлично! Спасибо тебе, брат мой! Баярлала!

– Жена и дочки с тобой? В Москве?

– Нет, они в эвакуации, в Новосибирске.

– Будешь писать письма, передавай привет от товарища Колбасана.

Глава тридцать вторая

Мелкий бес

Радость, как и беда, не приходит одна. Не успел он поговорить с Чойбалсаном, как позвонил Хрулёв, попросил приехать к нему на Гоголевский бульвар.

– Хорошие новости, – добавил он, чтобы Драчёв не волновался, а то, не приведи бог, и вовсе инсульт шандарахнет.

Новости и впрямь оказались хорошими. Пятно отстирывалось. Новая проверка состояния дел в снабжении 50-й армии не подтвердила фактов, обнаруженных первой проверкой.

– Кое-какие недочёты выявлены, но всё, Павел Иванович, каюк, нет больше грязного пятна на нашей репутации. Все приговоры обжалованы и отменены. Сурков и все остальные отправляются на Юго-Западный фронт к маршалу Тимошенко.

– Рядовыми?

– Зачем же? Все восстановлены в званиях. Правда, с орденом Суркову придётся повременить.

– Вот ведь Достоевский!

– Кто Достоевский?

– Да Сурков. Достоевского ведь тоже к расстрелу приговорили, а потом отменили.

Возвращаясь в Управление, Павел Иванович всё напевал себе под нос:

– «Паду ли я, стрелой пронзённый, или мимо пролетит она?»

Монгольские лошадки, устранение пятна на репутации – жизнь посылала ему в этот день радости. Но что-то грызло под сердцем, какое-то нехорошее предчувствие. Ведь известно, что от радости до печали один шаг. Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. И все подобные народные мудрости. Вот и сейчас он чувствовал, что беды лишь отступили и вскоре нагрянут снова.

И, особенно остро ощущая тоску по жене, он тихо напевал, сидя в служебной «эмке»:

– «Приди, приди, желанный друг! Приди, приди, я твой супруг…»

Когда генерал-майор Драчёв подошёл к двери своего кабинета и достал из кармана ключ со ступенчатой бородкой, что-то заставило его не спешить, он почему-то огляделся по сторонам и лишь после этого вставил ключ в замок. В последнее время ригель замка капризничал, он всё собирался его починить, да руки не доходили. Но сейчас ригель поддался мгновенно, дверь распахнулась, и в следующую секунду некто, как мелкий бес, шмыгнул в кабинет первым, ошпарив ухо главного интенданта свистящим:

– Иди сюда!

Опешивший Павел Иванович так и замер в распахнутой двери, а этот бесёныш по-хозяйски прошёл к столу, сбросил на него фуражку с чёрным козырьком, васильковой тульей и краповым околышем, уселся на стул, будто это он хозяин кабинета, и, стрельнув исподлобья в Драчёва злыми серыми глазами, повторил:

– Иди сюда, тебе сказано!

На нём была летняя гимнастёрка защитного цвета, перечёркнутая от правого плеча до левого бока тонким ремнём, на груди орден Красного Знамени и медаль «ХХ лет РККА», но на малиновых петлицах всего три шпалы, что подвигло Павла Ивановича ещё больше возмутиться:

– Вы что себе позволяете, капитан! Как обращаетесь к генералу! Немедленно покиньте мой кабинет!

– Слушай сюда, генерал! – продолжал хамить пришелец. – Сейчас ты ещё генерал, а через минуту будешь рядовой. Сюда смотри! – Он вынул из нагрудного накладного кармана удостоверение, распахнул его и показал главному интенданту. С фотографии на Павла Ивановича взглянуло то же злое и довольно глупое лицо, как у сидящего за его столом. Но главное, что, подойдя поближе, он прочитал: «Капитан Кунц Сергей Станиславович, старший уполномоченный контрразведки».